— Я имею в виду рейхсляйтера, — сказал я.
— Вы подтвердили мое мнение, коллега Казен, — сказал Мюллер. — Вы на машине? Ждите меня внизу. Я сейчас созвонюсь и выйду.
Через пятнадцать минут мы уже мчались в сторону партийной канцелярии. Была ночь, а Борман еще не уходил с работы.
— Сворачивайте налево, — шепнул мне Мюллер.
Я припарковался на стоянке для четырех автомобилей. На эту стоянку могли припарковаться только четыре "фольксвагена" или два "майбаха".
Мы подошли к неприметной калитке, и шеф нажал кнопку звонка. Что-то щелкнуло в динамике рядом с кнопкой. Мюллер назвал свою фамилию. Дверь открылась.
— Группенфюрер, — сказал я, — вас все знают, и вы везде вхожи.
— Не обольщайтесь, — бросил мне шеф, — партия — это СС, СС — это партия, и все они в ведении гестапо. Меня с удовольствием бы растерзали на тысячу частей и уничтожили все досье, которые хранятся у нас, но, пока они это не могут сделать, они вынуждены терпеть меня.
Мы вошли в партийную канцелярию с черного входа. Молодой человек в строгом костюме провел нас в комнату, в которой стоял столик, около которого было четыре кресла. Небольшой книжный шкаф и горка с хрусталем дополняли интерьер, освещенный торшером с абажуром кремового цвета.
Минуты через три в комнату вошел Борман.
— Хайль Гитлер, майн геррен, — поприветствовал он нас. Возможно, что будь он наедине с Мюллером, они бы обменялись рукопожатием, но в присутствии постороннего человека нет надобности подчеркивать уровень их взаимоотношений. Поэтому партийное приветствие было очень удобно, чтобы поздороваться сразу со всеми. Как у военных, поднес руку к козырьку и поприветствовал сразу всех и каждого индивидуально. — Только три минуты, партайгеноссе Мюллер, — произнес он и приложил руку к сердцу как подтверждение искренности его слов.
— Здесь письмо Сталина фюреру, — сказал шеф гестапо и положил письмо на столик. — Что будем делать?
— Кто-то уже читал это письмо? — спросил Борман, не сводя завороженного взгляда с конверта.
— Кто же его будет читать, если оно адресовано лично фюреру, — сказал Мюллер.
— Да, действительно, — согласился Борман, приподнял письмо за один из уголков конверта и осмотрел его. — А где написано, что оно фюреру? — ехидно спросил он.
— Это конфиденциальное письмо, — сказал Мюллер, — и я допускаю, что оно не имеет обращения к адресату и подписи писавшего, чтобы не оставлять следов в архивах и официальных документах.
— А кто может подтвердить, что это именно письмо от Сталина фюреру? — спросил Борман.
— Подтвердит мой сотрудник, штурмбанфюрер фон Казен, — указал на меня Мюллер, — он как раз и получил письмо от курьера и устное сообщение о том, кому оно адресовано.
— Не понимаю, — сказал с расстановкой Борман, — гестапо имеет прямые контакты с партийной канцелярией Сталина? А почему я не знаю о ваших контактах, и почему фюрер находится в неведении всего этого? Вы не думаете, что вы берете на себя слишком, партайгеноссе Мюллер?
Выходило, что Мюллер подставился Борману и виной всему был я.
— Разрешите, — обратился я к Мюллеру и, не дожидаясь его утвердительного кивка, повернулся к Борману, — рейхсляйтер, система передачи конфиденциальных сообщений между царственными домами Европы существует еще с прошлого века. Она бесперебойно действовала во время войн, катастроф в любых уровнях межгосударственных отношений и действует сейчас. Я был участником подготовки встречи в Рапалло в 1923 году, и никто не знал, что такая встреча готовится, хотя шла оживленная переписка между двумя державами. Это письмо, возможно, является сигналом к окончанию войны и любая задержка с его передачей адресату возлагает огромную ответственность на того, кто держит письмо более срока, нужного на доставку или того, кто поинтересуется содержанием письма.
— Вы доверяете своему сотруднику? — спросил Борман Мюллера, указывая на меня рукой.
Глава 26
— Я не доверяю никому, рейхсляйтер, — сказал Мюллер, — но этот сотрудник пока не дал повода усомниться в его нечестности.
— Тем не менее, — упорствовал Борман, — я прошу до выяснения всех обстоятельств дела отстранить его от исполнения служебных обязанностей и изолировать от других сотрудников. Вы можете себе представить реакцию фюрера на контакты с Советами? Я не могу.
Ни дать, ни взять и психология, и мышление, и действия партийных органов ВКП(б). Кто бы мне что ни говорил, но ВКП(б) и НСДАП это близнецы и братья. Борман вполне мог встать и сказать:
Мы говорим ПАРТИЯ
Подразумеваем ФЮРЕР,
Мы говорим ФЮРЕР,
Подразумеваем ПАРТИЯ.
В партийных кругах это называют поэзией. Вместо слова фюрер можно вставлять любую фамилию или партийную кличку-псевдоним и сразу эти стихи приобретают современность и злободневность.
Мы вышли из канцелярии и сели в машину.
— Вы поняли, коллега Казен, что такое подковерная борьба? — спросил меня Мюллер. — Было бы хорошо, если бы вы не получали никаких писем. Но вы держите в руках нити связей по всей Европе, и это придает вам вес в системе германского государства. Сейчас за вас начнется борьба на всех уровнях. От вас зависит выбор своей судьбы. Смотря что выберете себе. Бойтесь высоких покровителей. Сейчас отвезете меня домой, а потом поедете к нам и выберете себе самую комфортабельную камеру, чтобы Борман знал, что я прислушался к его рекомендациям. Наша агентура соперничает с партийной агентурой. У нас работают за деньги и за боязнь разоблачения или компрометации, у них тоже, но вместо денег у них главный козырь — партийная сознательность, дающая надежду на продвижение по службе. У них идейная агентура, которая пострашнее нашей, могущая выбирать, что сказать, а что и не сказать нам. А у них как на исповеди, мать родную заложат и не поморщатся.
С запиской от Мюллера я приехал в нашу внутреннюю тюрьму и улегся спать. Кормили меня прилично за мои же деньги. Три дня у меня был отпуск без звонков, совещаний, работы с документами. Но как быстро все кончается. Меня перевезли на конспиративную квартиру партии и поместили в камеру, которая более похожа на карцер. Нужно будет перенимать партийный опыт, и делать карцеры на наших объектах.
Начались ежедневные партийные допросы о том, кто меня завербовал, партийные органы СССР или НКВД? Какая задача поставлена передо мной? Давили на партийную сознательность. Припоминали мне все, что я говорил на корпоративах в гестапо, от ума своего, раскрывая источники информации.
Когда тебе предлагают очистить свою совесть, то это подразумевает то, что дни твои сочтены. Никакого прощения или амнистии не предполагается. И вообще приговор будет такой строгий, что сами судьи потом будут удивляться тому, как они его вынесли. Совесть можно очищать только самостоятельно, сказав самому себе, что вот это и это плохо, я гад и буду казнить себя по своим законам, сурово, но недолго. А вот это проявление моей доблести, но я этим не буду ни перед кем хвастаться. Если тебя в чем-то обвиняют, то пусть доказывают это, а не пользуются вашей помощью для увеличения срока тюремного заключения или вынесения смертного приговора. Нельзя идти на контакт со следствием. Если пошел на контакт, то тем самым ты подписываешься под соглашением с дьяволом и будешь предавать своих за дополнительную пайку баланды. Свои уже не будут считать тебя своим и сочтутся при первой же возможности.
На второй день я заткнулся и перестал вообще отвечать на вопросы, за что был посажен на хлеб и воду. Замолчал как большевик в охранке.
Приходил Борман. Обещал чин Bereichsleiter, это что-то вроде младшего штандартенфюрера по партийной табели о рангах, которая очень напоминает эсэсовские знаки различия, если я перейду на работу в партийную канцелярию начальником отдела по связям с внешними друзьями и дам материалы на Мюллера, чтобы он не помешал моему переходу на партийную работу.
Не получив никакого ответа, Борман завизжал, что он меня сгноит в лагерях, исключит из партии и меня автоматически выгонят из гестапо и из СС. Меня лишат германского гражданства и будут считать русским шпионом и прочее, и прочее...
Я смотрел на него и думал, до чего же все партийные республики одинаковы, когда в них одна партия имеет конституционное большинство и ее главенство записано в Конституции.
Один к одному с ними исламские республики, где вместо конституции Коран, который определяет всю жизнь страны по раннесредневековым обычаям и традициям, невзирая на то, что на дворе двадцатый век и что инквизиция уже давно осуждена и канула в небытие.
В этих странах процветают средневековые способы казней и развивается традиция сжигать книги и произведения неугодных писателей, художников, музыкантов. Все люди должны одеваться в черные одежды, а женщины в паранджу и вести фарисейский образ жизни.
Все партийные и религиозные страны стремятся к господству своей идеологии во всем мире и не остановятся перед применением любого вида оружия, способного уничтожить весь мир, лишь бы выжило несколько человек, проповедующих их идеологию или религию.
На исходе третьего дня мне завязали глаза и вывезли куда-то в восточном направлении. Трудно определить направление, если человек с детства не развивал свой гироскоп, который дается ему от рождения. Мой отец указывал мне направление на север и водил меня по улицам, переулкам и неожиданно спрашивал, в каком направлении мы идем. Поначалу это бывает трудно, но потом человек при любых поворотах и вращениях вокруг своей оси не теряет однажды выбранное направление.
За пределы города мы выехали километров на тридцать, потому что достаточно долго петляли по берлинским улочкам. В том направлении находился полигон СС, где я проходил обучение на курсах, и куда мы выезжали для участия в показах новых образцов нашей и трофейной военной техники.
Меня куда-то провели и открыли глаза. Так и есть, за моей спиной был земляной вал для остановки пуль. Предо мной стояли десять эсэсовцев с винтовками в положении "к ноге". Офицер с саблей "на плечо" и судебный чиновник с приговором:
— Именем германского рейха приговорить штурмбанфюрера фон Казена к лишению всех чинов и смертной казни через расстрел.
Команда офицера:
— Ахтунг! Фойер!
Взмах саблей и обжигающий ветерок пуль, рыхлящий землю за моей спиной.
Затем расстрельная команда повернулась налево и ушла, а я стоял, привалившись спиной к земляному брустверу, и думал:
— А на кой хрен мне все это надо? Прав был тот римский император, удалившийся от дел и сказавший посланникам Рима, приглашавшим его на повторное царствование:
— Посмотрите, какая у меня уродилась капуста!
Прямо ко мне шел Мюллер в генеральской черной шинели с белым атласным подкладом и улыбался.
— Иди, — злорадно подумал я, — сейчас огребешь по-русски и по полной, мне терять нечего и с меня все взятки гладки.
Глава 27
Вероятно, мое выражение лица было настолько красноречивым, что Мюллер перестал улыбаться.
— Спокойно, коллега Казен, — сказал он, вытянув в моем направлении руку, как бы защищаясь от меня внутренней частью ладони, — я не мог остановить этот спектакль, зато в наших руках все контакты вашей сети.
— Кто их вам дал? — спросил я удивленно.
— Вы, — ответил Мюллер, — ваш отдел и его личный состав в вашем лице, господин оберштурмбанфюрер. Садитесь в машину, едем к нашему старику.
В машине Мюллер налил мне добрую стопку русской водки. Бутылка была фирменная, с засургученной головкой как знак качества.
— Ну, чтобы звездочки на ваших петлицах сменились на дубовый лист, — сказал шеф и мы выпили. — Ваша форма уже на объекте, быстро приводите себя в порядок и к делу.
Дед Сашка с удивлением посмотрел на меня и сказал:
— Что и меня на расстрел тоже повезете?
Сказано это было по-немецки, и Мюллер взглянул на деда вопросительно-удивленно, поражаясь его способностям и тому, что в нем было заложено Творцом.
Я принял душ, побрился, надел приготовленную форму и вышел совершенно другим человеком с другими мыслями и настроениями. Правильно говорили мыслители, что форма определяет содержание.
Взглянув на петлицы, я увидел, что чья-то заботливая рука уже пришила к ним поперечный двойной серебряный жгутик оберштурмбанфюрера.
— Никак в полковники собрался, — сказал дед Сашка. Несмотря на свою простоту, дед видел все и, похоже, не только глазами.
— Герр Александер, — сказал Мюллер, — вы знаете, зачем мы сегодня приехали к вам?
— Скажете — узнаю, не скажете, так и оставим, — отозвался дед.
Мюллера все время ставила в тупик манера деда Сашки то снимать слова с языка, то прикидываться несведущим в известных делах. Похоже, что шеф все еще не до конца верил в способности деда, хотя сколько уже можно доказывать это?
— Если встречу тиранов готовить, то это одно, а если золотишко прятать, то это другое, — так же просто сказал дед.
Мюллер так и осекся, поманив меня пальцем к себе, шеф приказал остановить всю звукозапись и удалить из дома всех посторонних, оставив лишь экономку, которая накрывала на стол.
— А фрау изменилась, — подумал я, — подобрела, стала поласковее под благоприятным воздействием деда Сашки.
Выполнив поручение шефа, я вернулся в комнату.
— И что вы хотели сказать о встрече двух лидеров, герр Александер? — спросил Мюллер.
— А че тут говорить, — сказал дед, — встретятся, поговорят, да только ни о чем не договорятся. Все от жадности немецкой.
— Как это от немецкой жадности? — возмутился начальник гестапо.
— Да ведь с Россией легче торговать, чем халяву получать ценой крови своих солдат. И выгоднее Россию в союзниках иметь, чем во врагах. А вы себя уж больно высоко ставите и считаете, что с Россией сможете справиться. Ошибка это. Предложение России исходит не от слабости, а от мудрости. Русских мужиков еще много погибнет, намного больше, чем ваших, да ведь зачем вам их ждать у себя в Германии. А они придут. Это им не в диковинку заграничные столицы штурмом брать. Лучше дело-то миром покончить, да только вы никак не можете от успехов своих протрезветь. Так вот зимой-то этой вам и дадут возможность головушку в холоде подержать, — довольно складно завершил свой монолог дед Сашка.
Другого человека за такие слова давно бы в концлагерь упрятали, да только дед Сашка не другой. Он такой, какой он есть.
Мюллер молчал. То ли понимал, что дед прав, то ли верил в немецкую удачу, то ли просто никогда не был в оппозиции и всегда исполнял указания действующего руководства, какое бы оно ни было. Власть есть власть.