Мы летели, внимательно наблюдая за землей и обходя воинские соединения союзников. Части на марше частенько обстреливают все появляющиеся цели, чтобы не допустить бомбежки. Зенитная стрельба никогда не бывает прицельной. Бьют по площадям на опережение.
Слышал я, что есть умельцы, которые одним снарядом сбивают летящий самолет. Покойничка Гейдриха тоже сбил красноармеец одним выстрелом из трехлинейной винтовки. А самолет во время зенитного обстрела попадает как бы в облако астероидов, которые так и пытаются смять в лепешку твой звездолет. Прямые попадания не редкость, но и они тоже результат случайности.
В этой случайности кому-то всегда везет, пробежал между струями дождя и остался сухой, а кто-то сразу получает всю порцию, отведенную для всех. Так вот и я не вхожу в число счастливчиков, на которых ни одна капля не падает.
Ожесточенных боев на западном направлении Германии мы не наблюдали. Шла деловая сдача в плен германских войск. Ожесточенные бои шли только на восточном направлении. Над Францией мы вздохнули спокойно. И как оказалось — зря.
Глава 5
Во Франции войны не было. С 1918 года французы не воевали. Разве можно назвать войной тот месяц, во время которого они сдали немцам свою Францию и отправились лежать на боку, наблюдая, как ложатся под немецкий сапог другие страны.
Если бы у Польши были такие возможности как у Франции, то немцам крепко бы не поздоровилось в 1939 году. Но поляки видели себя огромной империей "от можа до можа" с оттяпанной у России католической или униатской Киевщиной, размовляющей на польской мове. Поляки четко обеспечили себе два враждебных фронта, немецкий и русский, и получили именно то, что должны были получить, несмотря на заигрывания с Гитлером. Сталин правильно сделал, что вернул украинские земли Украине, оттянул на два года начало неизбежной войны против СССР и вызволил от немецкой оккупации украинские территории, отошедшие недавно к Польше. С другой стороны, Польша была санитарным кордоном между СССР и Германией и, возможно, Сталин просто приблизил начало и неизбежность войны с непосредственно граничащим с ним врагом-союзником.
Французская война с немцами превратилась в Сопротивление, о котором так мало говорят, что непонятно, в чем же выражалось это Сопротивление.
Англичане засылали во Францию агентуру и диверсантов. Гестапо и абвер благополучно вылавливали их и организовывали оперативные игры с помощью перевербованных агентов. Немцы получали английское снаряжение, а англичане рапортовали об успешных диверсиях и военных операциях. И все были довольны. Немцы тем, что во Франции было спокойно, а англичане тем, что они наносят "огромный" урон немцам.
И так было бы до 1945 года, если бы не проклятые коммунисты и социалисты, которые взялись за оружие и начали воевать по-настоящему. Маки. Maquis — густой кустарник, растущий на Средиземноморье. Это по-научному, а в переносном смысле слова — это бурелом, чаща, там, где черт ногу сломит. И немцы там часто ломали ноги. Хотя англичане и не жаловали маки, но считаться с ними приходилось, даже снабжать оружием. В частности, автоматами (вернее, пистолет-пулеметами, потому что они стреляли пистолетными патронами) "Стерлинг", которые изготавливались из обрезков водопроводных труб, имели плохую отделку и невероятно плохую меткость при стрельбе. Зато они были маленькими, легкими, хорошо прятались в одежде, были удобны в руках, стреляли и иногда попадали в цель, особенно тогда, когда цель пыталась спрятаться от стрелка.
Вот такого маки мы увидели на одном из зеленых холмов с виноградниками, пролетая почти рядом с ним на небольшой высоте. Это был молодой парень в защитной форме английских "коммандос" с неизменным темно-синим беретом на голове. Он увидел самолет, поднял свой "Стерлинг" и от пояса дал длинную очередь по нам. Не навоевался парень.
Когда человек впервые берет в руки оружие, то ему нужно из него стрелять во все, что ему попадается на глаза. Попался самолет — пальнем по самолету. Даже для такого самолета, как наш, это все равно, что горохом об стенку. Простучит — и все. И по нам простучало. Да только летчик открыл форточку, чтобы выбросить окурок. И получил пулю прямо между глаз. Что такое не везет и как с ним бороться? А никак. Нужно просто быть готовым ко всему.
Летчик отвалился на спинку своего кресла и его вытянутые руки толкнули штурвал от себя. Холмы следовали за холмами, и мы неслись прямо в следующий холм. Слава Богу, что это был не современный самолет, где дублирующее управление имеет возможность отключаться. Я вряд ли бы в сотые доли секунды смог найти переключатель. Я инстинктивно схватился за штурвал и потянул его на себя. Мы круто взмыли вверх. У меня даже потемнело в глазах. Начал выравнивать самолет и стал валиться на правое крыло. Стал исправлять положение — свалился на левое крыло, а нужно же еще и вперед смотреть. Минут пятнадцать мы летели, вихляясь в небе как пьяная баба на высоких каблуках, выискивая площадку для посадки.
Наконец, я увидел ровное поле вблизи небольшого городка и стал прижимать самолет к земле, пытаясь сектором газа держать самолетик на грани полета. Затем я почувствовал, что задний опорный крюк чиркнул по земле, хотя, по идее, первыми земли должны коснуться передние колеса. Я толкнул от себя сектор газа и стал рулить по полю. Колеса вдруг попали в какую-то продольную канавку, и наш самолет встал на попа, уткнувшись носом в землю и пытаясь пробурить ее насквозь вращающимся и визжащим винтом. Я стукнулся лбом о переднюю панель, штурвал больно вдавился мне в грудь, и на меня упала вылетевшая из-за кресел канистра с бензином. Канистра был плохо закрыта и сейчас бензин бульками лился на меня из узкого горла канистры. Нам только не хватало доброго прохожего с коробком спичек.
— Дед, ты жив? — крикнул я, но вместо крика раздалось какое-то петушиное сипение.
— Жив, едрит твою лять, — отозвался дед Сашка, поднимаясь над спинкой кресла и почесывая ушибленную шею, — нет, блондинка не дождется своей очереди.
— Давай быстрее вылезать, — сказал я, пытаясь открыть заклинившую дверцу.
Кое-как ногами я выпнул дверцу и вывалился наружу. Затем я выдернул деда, и мы побежали прочь от самолета. И вовремя. Мы успели отбежать метров на пятнадцать, как сзади полыхнуло с взрывом.
Господь предупреждал Лота, чтобы семья его не оглядывалась, пока будет гореть Содом и Гоморра. Жена Лота оглянулась и превратилась в соляной столб. Я остановился, оглянулся и словил какой-то горящий обломок, который воспламенил мою одежду. Вернее, левое плечо, пиджака, напитавшееся бензином. Я сразу превратился в огненный столб. Хорошо, что мы не растерялись. Я с помощью деда скинул пиджак, рубашку и мы стали все это топтать ногами и забрасывать землей. В горячке я не заметил, что порядочно обжегся и что на левой стороне головы у меня сгорели волосы и брови, и щека, и шея стали приобретать багровый оттенок, а откуда-то появившаяся боль была настолько нестерпима, что меня стало колотить как в ознобе. Ожог сильный. Медикаментов никаких. Сейчас обожженное место надо бы смазать каким-нибудь маслом, каким угодно, даже машинным или пастой зубной, она успокаивает и заживляет раны неплохо.
— На-ко, мил человек, хлебни из фляжки, — сказал мне дед, протягивая фляжку, из которой летчик наливал нам спирт. Запасливый дедок, а летчику сейчас все равно, может, он так быстрее попадет в царствие небесное.
Я сделал несколько глотков растекающейся по рту жидкости, которая перехватила у меня дыхание и принесла какое-то облегчение. Но это только на первые мгновения. Потом боль снова стала нестерпимой.
Дед поднял остатки моего пиджака, и мы пошли в направлении городка, до которого было километра три. От городка уже ехала красная машина с медным колоколом, который позвякивал сам по себе, потому что шесть человек, которые сидели на лавке сверху, держались за медный поручень, чтобы не свалиться. Да и зачем звонить, если дорога пустынна и только два человека бредут к ней по полю от горящего самолета.
— Мсье, это вы летели на самолете? — спросил меня брандмайор в золотистой каске.
Я утвердительно кивнул головой.
— Там кто-нибудь остался? — указал в сторону костра пожарный.
Я отрицательно помотал головой.
— Тогда чего нам ехать туда, — сам себе сказал пожарный начальник, — оно и само догорит, а тут люди в помощи нуждаются. Садитесь, господа, наверх, поедем в больницу, — сказал он и дал команду водителю разворачиваться.
Городок мне постоянно казался знакомым, и он действительно оказался мне знакомым, когда я увидел знакомую больничку и доктора, у которого мы наблюдались вместе с полковником Борисовым. Вот это мы летели, совершенно не видя того, что не так уж много восточнее нас был город Париж вместе со всеми его окрестностями.
— Мсье Казанов, — радостно приветствовал меня доктор. — Как вы жили все это время? — спросил он и, не дожидаясь ответа, стал говорить о том, что они пережили оккупацию, и что немцы заставляли их работать на себя, и что вино и сыр стали намного дороже, и что хороший кофе можно было купить только на черном рынке, и что они так бедствовали, так бедствовали... На ленинградцев и на киевлян французы не были похожи из-за того, что у них ухудшилось качество кофе. А, ну их, мне было не до того, потому что меня била крупная дрожь.
Доктор сделал мне укол димедрола, а сестра обрабатывала обожженные места дезинфицирующим раствором, убирала клочки одежды и мазала меня какой-то пахучей желтой мазью. Мне становилось лучше от успокаивающего укола. Дрожь проходила. Мои глаза стали медленно закрываться, и я провалился в сон.
Глава 6
— Хэнде хох, — услышал я сквозь сон.
Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и увидел двух человек в форме маки с немецкими автоматами в руках.
— Полковник фон Казен, от имени правительства свободной Франции мы объявляем вас арестованным, — сказал партизан с синей повязкой и тремя белыми звездочками на ней.
Французский язык партизана был правильным, но с каким-то неуловимым акцентом. Неужели испанец? Точно. Очень много испанцев, которые ушли из Испании во Францию, активно участвовали в Сопротивлении.
— Амиго, — сказал я по-испански, — я не немецкий полковник, а выполняю специальное задание по борьбе с фашистами и сейчас летел в Испанию, чтобы перебраться оттуда в Аргентину.
— А это что? — спросил меня командир-испанец, показывая мое спецудостоверение и аналогичный немецкому текст на испанском языке внизу.
А вот тут мне крыть было нечем. Не скажешь же, что удостоверение мне подбросили. Я не стал никому и ничего отвечать. Я просто не стал говорить. Молчал как партизан на допросе в гестапо, хотя ко мне не применялись гестаповские методы. Ежедневно приходили чины французской полиции и учиняли мне допрос. Как в песне старинной "вместо строчек одни точки" и никакой подписи, зато все это аккуратно подшивалось в дело и хранилось как зеница ока.
Деда Сашку ко мне не допускали, но он, как мне кажется, и сам не лез на рожон. Человек умеет говорить по-испански на кастильском диалекте и по-немецки. Личность подозрительная, лучше держаться в тени. То ли его держат где-то в укромном месте, то ли он сам держится в укромном месте, но про него мне не задали ни одного вопроса. Мало ли оборванцев шляется в предместьях Парижа.
Ко мне приводили на опознание бывшую мою квартирную хозяйку и экономку полковника Борисова, которые указали, что предъявленный им субъект отдаленно напоминает знакомого им мсье Казанова, проживавшего здесь до войны, но утверждать точно они это не могут, потому что в таком виде они никогда меня не видели.
На меня приходили смотреть многие сотрудники спецслужб, как я предполагаю по их внешнему виду и иностранному акценту. Были даже представители советской репатриационной комиссии. В числе представителей был и мой знакомый, полковник Миронов в военной форме, правда, орденов на его груди было мало. Работу разведчиков всегда мало ценят. Миронов молчал. Молчал и я, когда мне задавались вопросы на русском языке.
Все вопросы были однотипными: кто я такой, и с каким заданием оказался во Франции? Что тут отвечать? Не знаю, поэтому я ничего не отвечал, ничего не писал и не подписывал.
Потом, похоже, началась борьба за мою подведомственность, потому что меня стали перевозить из города в город в закрытых автомашинах и под надежной охраной. В течение месяца я сменил пять мест пребывания.
Наконец мы прибыли в южный портовый город. Мне не приходилось быть на южном морском побережье, но, судя по внешнему виду и размеру города, это был Марсель. Грязный городишко с узенькими улочками и разномастным населением, которое днем является французскими гражданами, а ночью превращается в граждан вольного города со своими порядками и властью.
Мы сели на катер и поплыли в сторону островка примерно в миле от пристани. Если я не ошибаюсь, то это и есть знаменитый остров Иф, в замке которого содержался граф де Монте-Кристо. Замок был построен в XVI веке непосредственно в скале для защиты Марселя от атак с моря. Но так как на Марсель никто не нападал, то замок стал тюрьмой для особо опасных преступников. В тесных камерах содержались гугеноты, политики, руководители Парижской коммуны и другие личности, представлявшие опасность для Франции.
Условия содержания узников зависели от их состояния. Бедняков заключали в темные камеры без единого окна. Богатеньким предлагали отдельные камеры наверху, где можно было дышать свежим морским воздухом и "любоваться" морскими видами.
С 1830-го года замок официально перестал быть тюрьмой, но в 1871 году здесь были заключены руководители Парижской коммуны, а ее лидер Гастон Кремье был расстрелян на острове Иф. В 1890 году остров был демилитаризован и открыт для публики. И меня сюда везли не на экскурсию.
Никаких туристов по случаю войны на острове Иф не было. Это я так говорю, потому что никого не видел. Да и кого я мог увидеть? Наш катерок пристал к пристани, мы вышли на мол, и прошли метров сто в сторону замка. Во внутреннем дворе я видел металлическую лестницу, ведущую наверх, несколько галерей и входов внутрь замка.
Меня повели вниз и заперли в комнате, в которой горела тусклая электрическая лампочка. На улице было темно, а в камере царила приятная свежесть. Приятной она бывает в течение часа, а потом начинает превращаться в холод, охлаждая организм. Я это почувствовал уже через пару часов. Я был нездоров. Ожоги болели, и боль была просто отупляющая. В какое-то время боль начинает становиться привычным состоянием организма и по уровню колебания боли можно судить о комфортности пребывания в этой камере.