| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Снова все звери равны, — тихо пробормотал я себе под нос. — Но некоторые равнее других.
Чуток поколебавшись между ленью и любопытством, я решил следовать последнему.
В воздухе над перроном пахло дымом и говн...м. Из передних, ближних к паровозу зеленых вагонов к вывеске "буфет" бойко, почти бегом тянулись желающие поесть. Добравшись до засиженной мухами стойки, я чуть не поперхнулся от давно забытого лагерного запаха. Однако толпа, ничуть не смущаясь, шустро разбирала единственное доступное блюдо — вареную перловку без капли жира с тощей селедкой, по цене рубль с гривенником. Насколько я успел понять нынешние советские реалии, весьма адекватное по деньгам предложение. Хотя не уверен, стали бы такое жрать собаки из моего родного 2014 года.
Собравшись, было, уходить, я заметил в стороне вывеску-указатель: "Буфет для пассажиров первого и второго классов". Я уже прикидывал, как доказывать свою принадлежность к привилегированному сословию, но вход оказался свободным для всех. Чуть более приятные ароматы, на столах, покрытых пестрыми, удачно маскирующими пятна скатертями, стоят цветочные горшки, украшенные розовыми и лиловыми лентами. И всего несколько посетителей! Причину такого "счастья" я понял, как только взял в руки меню: капустный суп, жареная рыба с картофельным пюре, кофе и булочка с маслом стоили целых девять рублей. То есть недешево даже для такого буржуя, как я, и чуть не в пять раз дороже среднепаршивых одесских забегаловок.
Экономия мигом отправила чувство голода в далекое, слегка эротическое путешествие. Положив роскошную обложку тисненой кожи с одиноким желтым листочком отпечатанных на пишмашинке расценок обратно на стол, я тихо смылся в шумную суету перрона... чтобы немедленно попасть под прессинг небольшой стайки попрошаек-беспризорников лет 5-10. Отбиться стоило немалого труда и полудюжины медных монеток. Впрочем, надо отдать должное, процесс облегчения карманов шел весело, можно сказать, с улыбкой, да и окружающие относились к детям удивительно спокойно и по-доброму.
Тем временем очередь в буфет успела рассосаться, однако у пассажиров немедленно нашлась новая забава — вооружившись огромными, чуть не полуведерными медными чайниками или котелками, а то и двумя-тремя, как видно для соседей, они толпились вокруг сложенной из кирпича еще в имперские времена будки с выведенной белой краской надписью "Кубовая". Хотя выдавали там отнюдь не "кубы", а кипяток. Система работала на самообслуживании: два высоких бака с кранами, соответственно для горячей и холодной воды, знай только подставляй посуду.
И только тут я, наконец, понял, чего не хватает в картине провинциального вокзала. Где же неизбежные, встречающие каждый поезд торговки снедью и навязчивые спекулянты нативными сувенирами?! Почему бабульки в расшитых платках не продают успевшим оголодать за пару-тройку часов пути товарищам самостряпные пироги, вареные яйца, домашнюю сметану? Куда подевалась воспетая в железнодорожных сагах синюшная картошка? Как страждущие обходятся без неизбежной закуски, в смысле маринованных и соленых огурчиков?
Может быть, продавцов просто не пускают на перрон? И стоит поискать вкусный, горячий калач с другой стороны вокзальных дверей? Не откладывая мысль в долгий ящик, тем более что вокзальный колокол уже отзвонил первое предупреждение, я быстрым шагом пересек полупустой зал ожидания и в остолбенении замер на крыльце.
Привокзальную площадь, всю, с окрестными улицами, плотно забивала чудовищная орда. Опрятные с виду телеги перемежались в кучами наваленных прямо под открытым небом узлов, корзин, свертков, а то и вообще, сомнительной рухляди. В проходах, а то и прямо поверх скарба, мельтешили толпы разновозрастных детей. Кто-то просто играл, другие возились вокруг маленьких костерков, третьи занимались починкой своих вещей, или иным попутным ремеслом. Хозяева, судя по всему, местные крестьяне, сидели в рядок около закрытого на амбарный замок окошечка кассы.
— Вот значит оно как, — пробормотал я.
Одно дело читать о коллективизации в учебниках или газетах, совсем другое — видеть результаты жестокого социального эксперимента буквально, лицом к лицу. Хорошо хоть в относительно сытом тридцатом! Что же тут будет твориться через пару лет, в разгар Голодомора?
— Лес рубят — щепки летят, — продолжил я вслух, но тут же поймал злой взгляд патрульного.
Его напарник пошел дальше, выразительно поправив ремень винтовки и стряхнув шелуху семечек с губ, он развязано посоветовал:
— Шли бы вы отсюда, товарищ... к поезду.
До своего вагона я добрался со вторым колоколом.
— Напоили лошадку, повезла, — встретил меня проводник. И улыбнулся с откровенной хитринкой. — Не изволите-с из ресторан-вагона чего?
— Изволю, — я непроизвольно подстроился под местный сленга. — Но завтра с утра, пожалуй. Сегодня никак, надо доесть то, что из Одессы прихватили.
— Как прикажите-с, — охотно согласился проводник. — В котором часе подать-с?
— Часиков в девять приносите, — по опыту крайне ненавязчивого советского сервиса я обозначил время скорее чтобы отвязаться от докучливого проводника, чем рассчитывая что-то получить на самом деле.
И сразу отвлекся на презанятнейшее зрелище: невысокая женщина лет тридцати пяти, кажущаяся миниатюрной, даже несмотря на изрядную полноту, буквально тащила по проходу на своих плечах нажравшегося до положения риз краскома. Его неприятное, лошадиное лицо с усиками скобочкой а-ля гитлер болталось из стороны в сторону на каждом шагу, мутный расфокусированный взгляд скользил по обстановке и людям без всякого смысла.
"Где-то я его видел", — мелькнула мысль.
Петлицы с ромбом, однако большой начальник, канта нет, неужели ГПУ?!
* * *
Курилко! Главпалач Кемской пересылки! Бывший гвардейский офицер белой армии
* * *
, потом коммунист и чекист! Любитель маршировки, криков "Здра!" и холодных карцеров, выстойки на комарах и, вообще, практик убийственно черного юмора. Сколько прекрасных людей остались навсегда в мерзлой земле по его вине!
Пока я изображал соляной столп, женщина умудрилась не только проволочь "гражданина начальника" мимо, но даже заволочь мерзкое тело в купе. Через неплотно закрытую дверь я мог видеть, как она молча и сосредоточенно стягивает со своего сваленного на диван мужа, а может быть, и любовника, сапоги, галифе, следом — грязный заблеванный китель. Затем, собрав вещи, она скрылась за дверью уборной, из которой сквозь выходящее в коридор матовое стекло послышался шум набираемой в раковину воды.
Сколько она там будет стираться? Минимум пяток минут? Хватит времени заскочить, придавить подушкой лицо и подождать, пока затихнут конвульсии! Непроизвольно я сделал шаг к дверям, другой... и, резко взяв себя в руки, пошел в свое купе.
Какой смысл брить волоски по одному, когда надо отсекать голову? Зачем делать из прохвоста героя, погибшего от руки недобитой контры? Ведь я-то точно знаю, недолго виться сволочной карьере, скоро шлепнут свои же, и сильно надеюсь, справятся куда раньше кровавого тридцать седьмого.
* * *
*
Однако поворочаться перед сном в этот вечер мне пришлось изрядно...
\*Каждые 60-100 километров паровоз нуждается в заправке водой. Машинисту (особенно не слишком опытному) бывает порой сложно подогнать локомотив под заливочную систему водонапорной башни.\
\**Ныне станция Котовск Одесской области (переименована в 1935 году).\\
\
* * *
На практике отличить петлицы ГПУ (поле крапового цвета) от малинового (пехота РККА) практически невозможно, поэтому все ориентировалось на кант — в РККА он был черный, а в ГПУ малиновый.\
\
* * *
Согласно мемуарам Д. С. Лихачева, Курилко служил в белой армии не более пары месяцев.\
\
* * *
*Курилко был снят с должности уже в мае 1930, попал под следствие и ближе к осени расстрелян, более того, в конце июля этого года по всем лагерям зачитали приказ коллегии ОГПУ о "произвольщиках и белогвардейцах в лагерях", после чего режим был существенно смягчен (так называемая "Соловецкая оттепель").\
4. На пути в университет миллионов
Ленинград-Карелия, январь 1928 года (30 месяцев до р.н.м.)
Этап — эдакое простое, емкое слово, овеянное романтикой восстания декабристов, песнями Высоцкого и русским шансоном. Для меня же в нем сошелся как отчаянный страх соприкосновения с настоящим уголовным миром, так и нестерпимо манящая жажда хоть каких-то перемен, — однообразный "санаторий" Шпалерки неторопливо, но абсолютно реально сводил с ума. Хоть слухи о дороге на Соловки ходили самые что ни на есть жуткие, я смотрел на будущее с оптимизмом. А что, я более-менее сыт, здоров и очень неплохо одет: отданное сокамерниками за ненадобностью старое пальто с торчащими во все стороны клочьями ваты и жалкий, облезлый треух великолепно маскировали неприлично тонкий, но теплый костюм 21-го века. Калоши "от товарища Кривача" прикрывали ботинки, весьма экзотичные для данного отрезка времени и пространства. То есть на первый взгляд я напоминал здоровенного, отъевшегося на казенных харчах бомжару со свалки. Чемоданов и баулов нет, рюкзачок под пальто не видно — грабить нечего. Зато отпор, просто в силу габаритов, обещает быть неслабым.
В любом случае, от моих желаний и душевных метаний не зависело ровным счетом ничего. Через пять дней после оглашения приговора вызвали из камеры "с вещами", сунули в руки три булки пайка и без лишних сантиментов впихнули в автозак в компании с парой десятков коллег-заключенных. Не слишком приятное приключение, но после камерной стабильности новые люди, обрывки сдавленных фраз, а главное, доносящийся из-за хлипких стенок крики и звуки большого города ввергли меня в удивительное состояние испуганной экзальтации. Так что, спрыгнув из знаменитого, но на поверку жалкого и скрипучего грузовичка-воронка на грязный, утоптанный арестантами снег, я едва не задохнулся от холодной волны, пробежавшей снизу вдоль позвоночника к сердцу: неужели "оно", наконец-то, началось?
И с удивлением и даже некой парадоксальной обидой констатировал: обещанные ужасы откладываются. Нет и в помине оскала собачьих клыков в лицо, задорного мордобоя, пристрастных обысков и обещаний стрелять без предупреждений. Атмосфера, если соотнести ее со средним уровнем бытового зверства эпохи, царит чуть ли не семейная. Нестройная толпа с подъезжающих автозаков медленно сочится между двойной цепью равнодушных солдат к дверям вагонов, начальники конвоев, устало переругиваясь, сверяют накладные на живой груз, а чуть поодаль пяток бойцов с обнаженными шашками в руках отгоняют прочь жен, детей, родителей, друзей, сослуживцев — всех тех, кто пытается, возможно в последний раз, увидеть дорогое лицо, а при удаче услышать прощание, бодрое по форме, но безнадежное в своей сути. Последнее, впрочем, сделать не просто — сотни криков превращаются в сплошной, нечленораздельный вопль человеческого горя, отдельные слова и голоса в нем тонут без остатка.
Неожиданно, скорее всего пытаясь отвлечь себя от дурных мыслей, меня толкнул под руку пожилой сосед:
— Третий класс подали,* — он мотнул головой в сторону ближайшего вагона. — Жаль, столыпинские лучше.
— Почему? — искренне удивился я.
Смутные фрагменты из курса дореволюционной истории России по словосочетанию "столыпинский вагон" рисовали картину чего-то мрачного, предназначенного скорее для скота и сельхозинвентаря, но никак не людей.** Стоящий же перед нами вагон выглядел куда обычнее и веселее: зеленый, с рядом больших квадратных окон, по понятной причине забранных решетками и лишенных стекол. Всего и отличий от того, что можно встретить на любом вокзале 21-го века — примерно вдвое короче,
* * *
открытые тамбуры, да вместо пары двухосных тележек по краям — три отдельных оси, причем одна — посередине.
— Все просто, э-э-э молодой человек...
Я поспешил учтиво кивнуть:
— Алексей, студент и контрреволюционер. Прошу, так сказать, любить и жаловать.
— Михаил Федорович, очень приятно, — будучи официально представлен, мой собеседник принялся развивать мысль далее с углубленным академизмом: — При разработке переселенческих, иначе говоря, столыпинских вагонов, их внутренний объем конструктивно разделили на шесть отделений с раскладными трехъярусными нарами, а по краям поставили печки и умывальники. К сожалению, мне достоверно неизвестно, кто первый придумал закрыть получившиеся купе решетками со стороны прохода и перевозить там заключенных, но получилось удачно, потому как выжить в такой камере вполне реально, даже если вместо положенных восьми человек набить полтора десятка. Причины следующие: во-первых, охрана едет в этом же вагоне, поэтому в нем относительно тепло. Во-вторых, шпана не прирежет и вещи не сворует, там сложно сбиться в опасную шайку. В-третьих...
— А чем так плох третий класс? — поторопил я Михаила Федоровича.
Пусть не слишком вежливо, но в очереди к подножке перед нами осталось всего несколько человек, и практические знания требовались куда раньше качественной теории.
— "Родные" скамейки выломаны, вместо них сооружены сплошные нары на весь вагон, — до моего ученого собеседника, по-видимому, дошла пикантность момента. — Печка одна, посередке, дров может не быть вообще, так как охрана едет отдельно.
— И что делать нам? — я особо надавил на последнее слово.
— На самый верх не пробиться, — зачастил Михаил Федорович. — Вернее, вы, конечно, пролезете, но без дружков-подручных выстоять шансов нет, выбросят. Вниз опасно, замерзнем насмерть. Так что штурмуем среднюю полку, как Вильгельм Англию. И, разумеется, желательно занять место поближе к центру вагона!
— Yes, sir! — отрапортовал я в ответ, берясь на поручень. — Просто держитесь за мной, как можно ближе, и король Гарольд будет разбит.
— А вы знаете, Алексей, — неожиданно донеслось мне в спину, — всего четыре года назад я ехал в СССР первым классом. Проклятые сменовеховцы,
* * *
ну как же я мог им поверить?! Ведь последние деньги собрал, помилуйте, каким же еще классом нужно ехать в потерянный советский рай? А теперь я снова еду в рай. Только не в первом классе и не в социалистический. Но все-таки интересно, есть ли рай на самом деле?
\*В конце 20-х для перевозки заключенных часто использовались обычные пассажирские вагоны 3-го класса, разумеется, после соответствующей доработки.\
\**Очень часто "Столыпинским вагоном" называют переоборудованную для перевозки людей теплушку (т. е. грузовой вагон с откатной дверью). На самом же деле это "переселенческий" вагон IV-го класса, отличающиеся от III-го только устройством скамеек-лежанок. Позже (и до настоящего времени) "столыпинскими" называли специализированные вагоны для перевозки заключенных.\
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
