— Что же я саботировал? — спросил я.
Ответа не последовало. Оставшаяся папка была изъята у меня, а сам я был отправлен под арест. В тюрьме, которую по-новому стали называть домзак, уже находилось немало бывших офицеров и руководителей департаментов и учреждений, которые попросту отказались исполнять распоряжения тех, кто прибыл с клочками бумаги и стали командовать всем и вся, не имея даже понятия о том, чем им поручено руководить.
Говорят, что все революции такие. Чепуха. Такие революции только в России, в Китае и африканских странах, где "Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем". Заманчивый лозунг.
А как быть с теми, кто был просто человеком и честно выполнял должностные обязанности? Это очень просто: если не пролетарий, то эксплуататор.
Оставшаяся без власти Россия стала проваливаться в пропасть беззакония и анархии. У большевиков не было авторитета среди большей части населения России и поэтому им пришлось прибегать к силе. Преступное бездействие власти привело к перевороту, а когда люди стали сопротивляться новой власти, то установился красный террор и началась гражданская война.
Нас, саботажников и буржуев выводили на общественные работы для перевоспитания, и мы с метлами сметали тонны семечковой шелухи, которая усыпала все улицы российских городов. Семечки были самым ходовым товаром. Даже сейчас многие люди, посиживая перед телевизором или компьютером, с удовольствием пощелкивают семечки, продающиеся в красочных пакетиках.
Потом за нас взялась созданная в декабре 1917 года ВЧК. Бывший уголовно-политический заключенный Феликс Дзержинский подбирал сотрудников под себя. Подобранные сотрудники подбирали себе помощников. И так далее по принципу цепной реакции на основе принципа добровольности и преданности делу революции.
Дзержинский еще не понимал, что из польского боевика-националиста он должен был превратиться в одного из лидеров, от кого зависит судьба русского народа. Осознание придет позже, когда он поймет, что карающий меч выбит из его рук и сам он тоже может погибнуть от этого же меча. Возможно, мне просто повезло, что я попал в руки Дзержинского. Будь на его месте другой человек, не исключено, что ко мне применили бы высшую степень пролетарской защиты. Что это такое? Расстрел. Индивидуальный и групповой. Вторая степень защиты — отправка в концлагеря. Третья степень защиты — выселение из занимаемого жилого помещения. Мир хижинам — война дворцам.
Глава 17
— Кто вы такой? — спросил меня Дзержинский.
— Человек, — ответил я.
— Шутить изволите, сударь, — обиделся председатель ВЧК.
— Какие шутки, господин Дзержинский, — сказал я, — два месяца сижу, никто и ничего не говорит, а тут оказывается, что никто и не знает, кто я и за что посажен.
— Ошибаетесь, господин Казанов, — сказал Дзержинский, — мы знаем, кто вы, просто хотим проверить вашу искренность.
— И как, проверили? — совершенно искренне поинтересовался я.
Похоже, что я уже разозлил Дзержинского. Он закурил и стал широкими шагами расхаживать по кабинету, делая глубокие затяжки.
— Курить будете? — внезапно спросил он.
— Не откажусь, — сказал я и взял предложенную папиросу.
— Самое интересное, — сказал первый чекист, — мы действительно не знаем, кто вы такой. Знаем, что вы мелкий чиновник министерства иностранных дел, но что вы делали в Зимнем дворце? И что за бумаги вы сжигали?
— Вы бы доверили кому-то ваши семейные тайны? — спросил я.
— Конечно, нет, — искренне ответил Дзержинский.
— Вот и я решил, что мне семейные тайны доверить некому, — сказал я.
— Хорошо, а почему денежное содержание вам выплачивалось управлением военной контрразведки? Какое отношение вы имеете к военному ведомству? — допытывался Дзержинский.
— Да никакого отношения я не имею к этой контрразведке, — совершенно искренне говорил я.
— Чем занимался ваш непосредственный начальник полковник Борисов? Где он сейчас? — следовал новый вопрос.
— Не знаю, — отвечал я. Я и действительно не знал, где он. Где-то за границей. Это все равно, что сказать — на деревне у дедушки.
Вопросы следовали один за другим. Чем занимались, что означают не сожженные мною письма, почему я числюсь по ведомству иностранных дел, кто руководил нами, почему мы располагались в Зимнем дворце? На все вопросы следовал ответ — не знаю. Я в эти вопросы не вникал. В нашей работе вообще не положено влезать в то, что поручено не тебе. Излишнее любопытство не только не приветствовалось, но и пресекалось.
Не получив ничего нового, Дзержинский велел отправить меня снова в тюрьму. Я сидел почему-то в одиночке. Мер физического воздействия ко мне не применяли, потому что будущий генеральный прокурор СССР Андрей Януарьевич Вышинский тогда еще числился в рядах меньшевиков и не выражал восторга по поводу советских порядков. Это потом он разошелся во всю ивановскую, чтобы выслужиться перед новой властью и не попасть на эшафот объявил, что личное признание является царицей всех доказательств. И пошло и поехали пыточно-карательное правосудие. Пытками из любого человека нужно выбить даже такие признания, что он является заместителем Господа нашего Иисуса Христа и по его заданию прибыл для антисоветской пропаганды и прочее. Признание есть, а доказательства не нужны и их никто и не искал.
В камере я встретил Новый год. Честно говоря, если не ведешь записей или не учитываешь дни, то сбиваешься со счета. Просто в один из дней, во время раздачи пищи раздатчик шепнул — с Новым годом. Значит, 1918 год. Прожито почти двадцать семь лет жизни и кроме родителей некому даже слезу пролить по поводу моей несчастной судьбы.
До "красного террора" оставалось полгода, но в воздухе уже пахло грозой. Как это объяснить, не знаю, но у меня, сидящего в одиночке, было какое-то предчувствие перемен.
Примерно в середине января меня снова вызвали к Дзержинскому.
— Вспомнили, что-нибудь? — спросил председатель ВЧК.
— Трудно что-то вспомнить, если ничего не знаешь, — ответил я. Когда положение безвыходное, то только лишь юмор может поддержать волнение духа.
О намерениях большевиков судить было трудно. Пятого января был разгон мирной демонстрации в поддержку Учредительного собрания. Седьмого января большевики разогнали само Учредительное собрание. С первого февраля по большевистскому декрету Россия перешла на Григорианский календарь, и после тридцать первого января наступило сразу четырнадцатое февраля.
— Товарищ Ленин считает, что вы можете быть полезны Советской власти и вас следует освободить под постоянный надзор до того момента, когда вы добровольно будете работать с новым правительством России, — сказал Дзержинский. — С большим сомнением, но и я огласился с мнением председателя Совнаркома. Товарищ Мария, — громко сказал председатель ВЧК.
В кабинет вошла женщина-чекист. Будем точнее, девушка-чекист. Чекистка. Лет двадцати пяти. В красной косынке, кожаной куртке, подпоясанной ремнем с кобурой нагана, в яловых сапогах.
— Вот, товарищ Мария, ваш подопечный, — сказал Дзержинский. — Пока он наш потенциальный враг. Вы его будете сопровождать везде. Повторяю — везде. Даже спать он должен под вашим присмотром. В случае его контрреволюционных действий вы можете привести в исполнение подписанный ему приговор социальной защиты — расстрел. Если он от вас сбежит для враждебной деятельности, можете привести приговор в исполнение в отношении себя.
— А от вашего поведения будет зависеть жизнь этой девушки. Вот и выбирайте между вопросами чести и исторической целесообразности, — сказал мне главный чекист страны.
— Вы меня хорошо поняли, товарищ Мария? — спросил Дзержинский девушку.
— Поняла, товарищ председатель ВЧК! — звонко ответила чекистка.
— У этой рука не дрогнет, — подумал я.
— Вот ваши мандаты, — сказал Дзержинский и подал каждому из нас по бумажке.
В моей бумажке было написано:
МАНДАТ
Предъявитель сего, Казанов Дон Николаевич, является важным потенциальным сторонником или противником Советской власти и находится под наблюдением и защитой Всероссийской Чрезвычайной Комиссии до особого на то распоряжения.
Пред. Совнаркома В. Ленин (Ульянов)
Пред. ВЧК Ф. Дзержинский
Все скреплено печатями управделами Совнаркома и канцелярии ВЧК.
Маленькая бумажка, а определяет жизнь мою и судьбу до особого на то распоряжения.
Глава 18
Мы вышли из кабинета.
— Давайте знакомиться, — предложил я.
— Обойдешься, — сказала Мария и подтолкнула меня в спину.
— Веселое начало, — подумал я. — Вероятно, надзирательница из женской тюрьмы.
— Куда пойдем? — поинтересовался я.
Этот вопрос поставил ее в тупик. Она конвоир, я — подконвойный. Она начальник, я — подчиненный. Я должен подчиняться ей, а она будет командовать. Что написано в ее бумажке, я не знаю. Если я буду делать что-то не так, это может быть расценено как враждебное действие и выпустит эта девица пулю мне в спину или в затылок и выполнит задание господина Дзержинского.
После некоторого раздумья моя тень в кожаной куртке сказала:
— В общем так. Ты идешь впереди, я — сзади. Шаг вправо, влево — попытка к бегству. Прыжок на месте — провокация. Сразу получишь пулю, а сейчас — вперед, — приказала она.
— Куда вперед? — так и не понял я.
— Туда, куда тебе надо, грамотный, а не понимаешь ничего. Давай, шагай, — она в нетерпении притопнула ногой.
Я шел, обдумывая свое положение. Что мне с ней делать? Девка она настырная, пойдет везде по приказу. Даже в туалет, будет стоять за спиной, пока я свои дела обделываю? А если ей в туалет захочется? Что мне, в женский туалет за ней идти, чтобы на виду быть?
Ладно, вот приду на свою квартиру. Она за мной. Хозяева не пикнут. С такими мандатами, как у меня, везде дорога. Да и хозяев моя спутница так построит, что только рады будут, если мы останемся у них жить бесплатно и защищать от разных пролетарских посягательств.
Второе. Кто и кого кормить будет? Я безработный. Она на довольствии в ЧК. Ей будут выдавать один паек или на двоих? А если и ее с довольствия сняли как выполняющую особое задание? Получается, что это я ее и кормить должен. Ну, Советы, ну, ЧК, вот так вот отпустят с обременением кормить всех чекистов на подножном корму, то есть за счет населения, ой, тогда все поплачут вволюшку.
Слышал я историю, не знаю, правда это или неправда, но в одной губернии обвалился фасад в местной трехэтажной тюрьме. Вся стена обвалилась. Сидят заключенные и на улицу смотрят. Надо ремонт производить, а куда девать заключенных с открытой стороны. Решили так. Подобрали десятка три мещан, оформили их временно стражниками в тюрьме и передали им в подотчет заключенных на время ремонта. Ремонт длился примерно месяц и ни один заключенный не убежал и никаких преступлений в слободе не было совершено, зато сыграли десять свадеб. Потом стену возвели и заключенных снова водворили на свои места. Так кое-кто из ретивых чиновников предложил создать такую форму отбывания наказания у временно исполняющих должности надзирателей и стражников. Все-таки, историю эту придумали, хотя есть в искорки и рациональности.
Внезапно я остановился. Мария уткнулась носом мне в спину. За своими думами я шел, не имея определенного направления и цели.
— Идем ко мне домой, — коротко сказал я.
— Еще чего? — возмутилась Мария.
— Тогда пойдем к тебе, — предложил я.
— А у меня нет дома в Питере, — сказала девушка.
— Где же ты жила? — спросил я.
— Сначала в няньках работала, потом на фабрике, жила в общежитии, потом Красная Гвардия, потом ВЧК, так что своего дома не было, не буржуйка, — сказала она.
— Понятно, тогда идем ко мне, — твердо сказал я, — если не хочешь, то можешь не идти.
Посмотрев на меня ненавидящим взглядом, Мария молча пошагала за мной.
Дома тоже не обошлось без сюрпризов.
Дворник Степаныч, приподняв свой треух, поприветствовал меня.
— Вы, Дон Николаевич, сначала к домовладельцу зайдите, у нас тут революция была, а девка-то у вас хороша, — он причмокнул и снова начал убирать снег, обильно выпавший ночью.
Глава 19
К домовладельцу все равно бы пришлось идти. У меня не было ключей. Похоже, что они остались в моем пальто в кабинете в Зимнем дворце. Вряд ли мое пальто уцелело, так как среди выданных мне вещей ключей не оказалось.
Домовладелец выглядел не лучшим образом. Все чего-то мямлил, чего-то недоговаривал, пытался выставить меня за дверь, пока Мария не прикрикнула на него:
— Давай сюда ключи, буржуй недорезанный.
Домовладелец сжался в маленький комочек. Раньше все дела решала его жена, а сейчас жены видно не было, но мне казалось, что кто кто-то сопит за дверью спальни, прислушиваясь к тому, о чем мы говорим.
— Дон Николаевич, ваше благородие, я здесь не причем, — начал рассказывать домовладелец. — Приходили товарищи в кожанках с обыском вашей квартиры. Понятыми были Степаныч и слесарь Грищенко. Найти ничего не нашли, а Грищенко и спрашивает, а скоро ли хозяин вернется, а товарищи ему и сказали, что от них не возвращаются.
Грищенко и говорит мне: понял, буржуй, что времена новые. Я в этой квартире жить буду. Хватит бобылем в слесарне ютиться. Бабу найду из образованных и сам буржуем стану. А будешь вякать, так и к тебе товарищи в кожанках придут. И остался Грищенко жить в вашей квартире. Он же пролетарий и на него управы сейчас не найдешь.
— Давайте запасные ключи, сейчас найдем на него управу, — сказал я и протянул руку.
Взяв ключи, мы поднялись на третий этаж. Квартира была закрыта, и в дверях изнутри торчал ключ. Значит, слесарь был у меня дома.
Я стал стучать. Пьяный голос из-за двери послал меня подальше. Но тут в дело вступила Мария:
— ЧК, открывайте дверь, в случае сопротивления будем стрелять!
За дверью притихли. Потом звякнул замок и дверь открылась. В дверях стоял слесарь Грищенко в грязных кальсонах с цигаркой во рту. Увидев Марию с наганом в руке и меня, он попятился в комнату, где сидели два его собутыльника.
— Кто такие, предъявите документы, — грозно сказала вооруженная женщина.
Собутыльники стали слезно просить отпустить их, так как они тоже слесари в соседних домах, люди порядочные и к Советской власти лояльные. По движению ствола револьвера они испарились, оставив только запах кислой махорки и каких-то щей.