| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Ты пить что собираешься?
И, правда, запаса воды в вагоне никто не предусмотрел.
— Если по дороге не отцепят, послезавтра в Кеми будем, — наставительно добавил опытный спутник.
— Так что, все это время...
— Именно! Охрана о нас позаботится только в случае серьезной задержки, поэтому не хватай куски, а медленно рассасывай маленькие частички.
На фоне бытовой суеты успех реанимационных мероприятий бригады урок прошел почти незамеченным. Пришедший в себя лидер шайки оказался человеком сравнительно молодым, лет сорока, с резкими, правильными чертами лица под запущенной черной с проседью щетиной. В иной ситуации он мог бы легко сойти за купца первой или второй гильдии, сейчас же, скрючившись на грязной, брошенной на пол ветоши, он давился спазмами судорожного кашля, прижимая при этом обе руки к груди. И вид его огромных, мосластых кистей сразу рушил услужливо нарисованный воображением образ торгового человека.
— Не иначе чахотка заела, — с нескрываемым злорадством прокомментировал ситуацию Михаил Федорович. — Пожалуй, тебе и волноваться не стоит, не доживет он до лагеря.
— Но с ним порвется ниточка к моим бумагам! — возразил я в расстроенных чувствах.
Едва ли посвященных в тайну документов из будущего много, скорее всего, он всего один такой. Будет ли его смерть благом? Вот, попробуй, угадай!
Как только мне удастся вырваться из лагеря и таки вернуть себе спрятанный на чердаке телефон, бумаги 21-го века, по идее, без надобности. Если желание спасать страну не пропадет совсем — достаточно взять артефакт в руки и проломиться в кабинет начальника, который повыше. А уж там, когда поверят, чекисты уголовный мир перевернут с энтузиазмом и прилежанием, уже не для доказательства моего происхождения из будущего, а чтобы не оставлять врагам улик и свидетелей. Найдут — хорошо, не найдут — для осуществления моих целей сие значения не имеет.
Вроде бы логичный план, но... черт возьми, для его осуществления нужна самая малость — вернуться вовремя! Сама по себе "трешка" не кажется сложным испытанием для смартфона. Однако надо помнить коварство большевиков: каэры из советских концлагерей возвращаются в столицы до крайности редко. Без протекции друзей и родственников, их в лучшем случае ждет подконвойная ссылка на перевоспитание в какой-нибудь Нижний Тагил. В худшем — можно без шанса на отказ получить предложение в стиле: "работай, где работал, только без конвоя и за зарплату". Или вообще бесхитростную довеску пары-тройки лет к сроку. Что случится с моим LG в жаре и холоде за шесть, семь, а то и восемь лет? Не превратится ли карета в тыкву, а электроника будущего в куски мертвого пластика и стекла, ничего дуболомам в погонах не доказывающие, а потому имеющие шанс раствориться в бездонных сейфах Лубянки, так и не попав в руки настоящих экспертов?
Не лучше ли мне сразу рассчитывать на обычную жизнь советского инженера? В борьбе обретать горб и грыжу, то есть лет эдак через десять полуголодного житья в коммуналке разработать ламповый контроллер для электропривода с широтно-импульсной модуляцией. Попутно вылизывать анус партактива в безнадежной попытке пережить великую чистку тридцать седьмого года — с контрреволюционной судимостью в личном деле. А после — проявить безмерный героизм в окопах Великой Отечественной или трусливо отсидеться за бронью оборонного производства. Как альтернативный вариант — от беспросветных перспектив ломануться через границу куда-нибудь в сторону Китая, в гости к "добрым" партизанам Мао-Цзедуна... Хотя тогда уж лучше сразу в ближайший сарай — вешаться.
Выходит, паспорт и деньги из будущего вполне могут оказаться тем самым единственным активом, что способен придать моим словам достаточный вес. Иначе говоря, смерть главаря шпаны может оставить Россию на безнадежном пути в мясорубку! Рука непроизвольно потянулась в карман, туда, где в числе прочих лежала пара последних таблеток антибиотика.
* * *
Шевельнулись сомнения, стоит ли использовать хотя бы треть
* * *
* на бандита и, скорее всего, убийцу? Не придется ли мне через неделю, месяц или год умирать от гангрены или, уже не в силах помочь, рвать на голове волосы перед умирающим ребенком?
Хотя последнее явно из разряда комплексов, вбитых в мою голову человеколюбивым 21-м веком. Полагаю, здесь и сейчас отношение к жизни принципиально иное. Даже за умышленное убийство дают обычно всего-то три года каторги, то есть столько же, сколько впаяли мне. А если кого прибил в состоянии аффекта — можно вообще годом отделаться.
* * *
** Легче ли от того моей совести? Нужно ли продолжать оправдывать себя возможностью спасти миллионы? Или проще, наконец, признаться себе, что замаячившая впереди жизнь в реальном СССР пугает меня куда больше, чем взгляды умирающих детей?
— Все к черту! — прошептал я. — Ну не зря же нас злодейка-судьба свела!
Прямо в кармане выколупал из блистера пилюлю, скусил небольшой кусочек — успел уже проверить эффект подобной микродозы на себе, когда пожалел тратить много лекарства на элементарные, но почему-то очень тяжелые меня тюремные хвори. В ответ же на удивленный взгляд Михаила Федоровича продолжил объяснение, чуть повысив голос:
— Не могу просто так оставить, от той бумаги тысячи жизней зависят... Вернее, больше, десятки...— я вовремя осекся, оставив не сказанным последнее слово — "миллионов". — И потом, какая-то благодарность за спасение жизни может от шпаны быть?
— Люди то все разные, — состроил скептическую гримасу мой спутник.
Мое желание помочь он явно не одобрял, но отступать я все же не стал. Говор и возня в вагоне притихла, когда я, выпятившись с нар, подошел к шпанскому кружку. Против ожиданий, преградить дорогу мне никто не попытался, но смотрела братва на меня очень внимательно. Понятно без слов — одно неверное движение, и накинутся всей стаей. Присев рядом с тяжело и как-то неправильно дышащим лидером, тихо обратил на себя внимание:
— Я правильно понял, что к вам мой паспорт попал?
Прикрытые до того глаза главаря распахнулись, он приподнялся, неуклюже привалился к невысокой горке поленьев, я же попал под тяжелый, изучающий взгляд. Зрачки, кажущиеся в полутьме вагона черными, неспешно ощупали меня с ног до головы, затем неподвижно замерли прямо напротив моих глаз, как будто их обладатель хотел разглядеть что-то в глубине головы. Пауза грозила затянуться, но я быстро догадался кивнуть вниз, на зажатую между большим и указательным пальцем белую крупинку.
— Оттуда? — чуть слышно прохрипел лидер местных урок, разом снимая последние сомнения в разгадке моего происхождения.
— Лекарство, осталось на несколько приемов, — немного слукавил я. — Должно вытянуть.
На секунду задумавшись, главурка выдавил не слишком обрадовавшие меня слова:
— Потравишь, писанут, — и придвинул ближе раскрытую грязную ладонь, в которую я вложил кусочек таблетки.
Похоже, движения отняли у пахана остаток сил, так что он закинул антибиотик в рот, делая вид, что сдерживает кашель, и откинулся обратно к полу. Мне ничего не оставалось делать, как под недобрыми взглядами кодлы вернуться обратно на свое место.
\*Строго говоря, могли проверить и в ультрафиолете — подходящая лампа "черного света" (лампа Вуда) изобретена в 1903 году физиком из Балтимора, Робертом Вудом.\
\**Авторы опубликованного в 1927 романа — Вениамин Гиршгорн, Иосиф Келлер и Борис Липатов.\
\
* * *
Данный момент отмечен в воспоминаниях академика Д. С. Лихачева, арестованного и осужденного в 1928 году.\
\
* * *
Чахотка — устаревшее название туберкулеза, который сложно вылечить кратким курсом антибиотиков широкого спектра действия. Но очень часто чахоткой называли и пневмонию — с которой и пришлось столкнуться ГГ.\
\
* * *
*Старые врачи с ностальгией вспоминают времена, когда 50-100.000 действующих единиц пенициллина гарантированно лечили любую пневмонию или жуткую газовую гангрену. Сейчас нормой считаются десятки миллионов единиц в сутки.\
\
* * *
**Статья 137 УК 1926 (умышленное убийство) года предусматривала "лишение свободы на срок до восьми лет". Статья 138 (убийство в состоянии аффекта) — "лишение свободы на срок до пяти лет или принудительные работы на срок до одного года".\
Результатов от приема лекарства я ожидал уже к утру, но изрядно ошибся. Процедуру пришлось повторить с первыми лучами рассвета, а потом еще и еще, решающий перелом наступил лишь к вечеру второго дня, как раз к отчаянной драке, которую обезумевшие от жажды крестьяне устроили около неожиданно выданных охраной бачков с теплой водой. Последнее неудивительно, только у рабочих оказался некоторый запас во фляжках, делиться которым они, разумеется, и не подумали. В отчаянии каторжане пытались соскребать иней и наледь с крыши и стенок вагона, но этого едва хватало смочить губы. Повезло на сортировке где-то под Петрозаводском — сердобольный железнодорожник внял мольбам зэка и через окна накидал лопатой немного снега, щедро пропитанного экологически чистой сажей и угольной пылью.
Вроде понятно, что пары здоровенных емкостей, ведра на три-четыре каждая, хватит для всех. Однако стоило охране поднести к дверям медные, исходящие на морозе паром бачки, как к ним со стонами, криками и воплями полезли труженики сохи, мгновенно забив узкую щель живым клубком орущих и брыкающихся человеческих тел. Разгребать же завал пинками и кулаками пришлось контре, старой, еще офицерской, и новой, вроде меня, вместе со шпаной, в союзе абсолютно аморальном и противоестественном, но позже не раз мной наблюдаемом в лагере.
Участие лидера урок в потасовке было неожиданным, но эффективным. Мало того, что он сам, даром что чуть стоит на ногах, умудрился выдать несколько сочных плюх, так его свита перестала грязно собачиться друг с другом и обрела досель утраченный разум в совместных действиях. А чуть позже, после муторного и смешного дележа воды, вставший со смертной ветоши лидер как-то незаметно оказался рядом. Протянул руку и представился с ощутимой гордостью:
— Гвидон. Князь Гвидон, — и сразу как-то на секунду стушевался, не иначе, вспомнив свое недавнее беспомощное и больное состояние, тихо добавил: — Степан Никодимыч, так мамка с батькой нарекли, но это только между нами.
— Алексей Обухов, — ответил я на пожатие. — Для вас Коршунов, разумеется.
— Пойдем кипятку погоняем, с фартом я от калева* ушел через снадобье твоей бабки, — он повысил голос для окружающих ушей. — Поучу, чтоб ты на сталинской даче жил как в Эрмитаже!
Устроились мы удобно, и у печки, и на виду, но при этом как бы за стаей молодых урок, которые, сидя на корточках, почесывались, искали вшей, жевали что-то сомнительное и передавали друг-другу кружку с почти кипящей водой, отхлебывая по глоточку. При этом они не переставали громко смеяться и травить друг-другу какие-то мерзкие истории на смеси фени и мата. Смысл я не мог понять при всем желании, но дело полезное: так наш разговор гарантированно никто не разберет.
— Уши пухнут, — доверительно пожаловался Князь Гвидон. — Без махры вшивота, и награнтать неподьемно**.
Смысл второй половины фразы я в точности не понял, но на всякий случай обескураженно развел руками:
— Совсем не курю, — вроде и не соврал, и заначка целее будет, ведь таким только покажи, мигом все до крошки вытащат. — Обычное дело для моего времени, кстати. Все о здоровье заботятся, физкультурой занимаются, хотя, надо признать, и живут лет до восьмидесяти в среднем. Это если в Японии или Франции, в России на десяток поменьше выходит...
— Ты лучше скажи, когда эсэсэсэр до доски дойдет? — нетерпеливо перебил мое многословие Гвидон. — Рвет меня это дело, вот как орлов на твоей бирке
* * *
увидел, так, считай, сна лишился, а потом и грязи наелся
* * *
, тебя разыскивая.
— Так и меня без документов в ЧК загребли, чужое имя и дело навесили, и вот, на Соловки отправили, — поспешил "отдариться" я. — А что до СССР, так он до 1992 доживет.
— Них...я себе, — ошеломленно замотал головой пахан.
Затем, явно в расстроенных чувствах, толкнул краткую энергичную речь из непостижимой смеси матерных и блатных слов. Я же прикидывал, о каких фактах из истории страны стоит рассказывать, а какие — лучше бы придержать. Ну вот к примеру, зачем Степану Никодимычу знать об ядерном оружии? Или о космических кораблях?
— И какого х..я тебя в наш барак понесло? — отругавшись всласть, Князь Гвидон продолжил расспрос.
— Сам бы хотел знать! Шел себе по улице к товарищу, никого не трогал, зашел в парадное, смотрю, что-то не то, покрашено не так, двери иные, вышел обратно на улицу — и хоп! Вместо 2014-го года в 1926-ом. Причем никакая наука нашего времени даже и помыслить не может о подобном эффекте! Только чудом или инопланетянами такое объяснить можно, и никак иначе.
— А назад откинуться? — с плохо скрываемой надеждой спросил Гвидон.
— Как только ни пытался, — неподдельно расстроился я. — И так заходил, и иначе, и ждал, и прыгал, в общем, все, что мог, сделал. Ничего не помогло.
— Галоши не заливаешь?
* * *
*
Пахан поймал взглядом мои глаза, но я понял смысл вопроса по интонации и не подумал лукавить:
— Хоть чем поклянусь! — и добавил, попробовав призвать в союзники логику: — Если бы мог, зачем год на Шпалерке болтаться? Объяснился бы с чекистами, так и так, вышло чудо чудное, пользуйтесь, пока можно. А без дороги назад... еще и документов нет.
— Ху...м маку не утрёшь, — явно расстроился Князь. — Но, погодь, вот не ковырнула бы моя братва твои картинки, так бы и сдался в ЧК?
— Ну да, — не стал запираться я. — Сами же видели, как документы оформлены, так что надеялся — поверят... почему нет? Со знанием будущего многих ошибок можно избежать, миллионы людей спасти, ресурсы сохранить, если повезет — построить социализм не как получилось, а правильно, например, по-шведски или по-китайски.
— Ладно, брякай, что же нас ждет, — поморщился от моего пафоса пахан. — И без туфты!
\*Калево, околеть — смерть от болезни.\
\**Награнтать неподъемно — не получается достать или ограбить.\
\
* * *
Бирка, картины — паспорт и документы.\
\
* * *
Грязи наелся — был арестован.\
\
* * *
*Заливать галоши — обманывать.\
Подробный рассказ о будущем я построил в минорном ключе, что-то типа "дела в колхозах шли плохо, не сказать, что совсем плохо, можно даже сказать — хорошо, но с каждым годом все хуже и хуже". То есть ничего не утаивал, но аккуратно преувеличил (да и преувеличил ли на самом деле?) быстро нарастающую жесткость расправ советского правительства с уголовным и политическим элементом в ходе реализации ошибок коллективизации, перегибов индустриализации, Голодомора, великой чистки 37-го года, строительства заполярных железнодорожных магистралей и добычи золота Колымы. Не забыл в деталях описать отечественную войну, вытянутую чудом и героизмом миллионов простых людей. Под конец — устал шевелить языком, да и пахан явно вяло реагировал на события за горизонтом собственной жизни. Поэтому по основным вехам истории развитого послевоенного коммунизма прошелся без особых деталей. Закончил — перестройкой и расколом былой империи на кучку с трудом уживающихся между собой республик.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
