Дьявол начинает и... Общий файл

Старое кладбище...

— Может, ты все выдумал? — из духа противоречия возразила я, шагая между могил. — Нет никакого пентакля, а все эти знаки — твое разыгравшееся воображение?

— Ты сама-то в это веришь? — Дамиан скептически хмыкнул.

— Нет!

Я и в самом деле поверила в версию Дамиана. Она была настолько невероятна, что могла оказаться правдой. Другое дело, что я не доверяла самому парню. А впрочем, если бы он и хотел мне что-то сделать, уже давно сделал бы. Еще во время нашего первого посещения старого кладбища. От слежки-то Дамиан с легкостью оторвался.

— Ладно, — согласилась я. — Допустим, твоя версия правдива. Но чего мы добьемся, блуждая по могильнику?

— У меня есть несколько вопросов, на которые я хочу найти ответ.

— Какие вопросы?

Дамиан молча сделал несколько шагов по грунтовой дороге, а затем показал мне на одно из надгробий.

— Вот, например. При прошлом нашем посещении этого места тебя взволновала фотография на могиле. Почему?

Я взглянула на карточку и пожала плечами.

— Понятия не имею. Я просто не люблю посещать кладбища. Здесь слишком много пугающего.

— Что же тебя испугало в этой фотке?

— Не знаю! — я резко дернулась и пошла к выходу, стараясь успокоиться, перестать стучать зубами.

— Виттория! — Дамиан схватил меня за руку, причиняя боль. — Ответь!

— Ни за что!

Я почувствовала, как наши взгляды встретились. Ощутила ненависть, боль, страх, безумную жестокость и кровь, море крови...

А затем пустота...

Очнулась я на руках у Дамиана в машине. В голове была пустота. Мысли двигались настолько хаотично, что я не могла поймать ни одну из них.

— Ты слышала, что упрямство ни к чему хорошему не ведет?

— Тебя это касается не меньше, чем меня! — парировала я. — Не стал бы ты меня расспрашивать, я бы не потеряла сознания!

— Значит, это я во всем виноват? — Дамиан хохотнул, коснувшись губами моего лба.

— Конечно! Пусти меня. Не то...

— Снова угрожаешь? — парень покачал головой. — Ты сейчас не сильнее котенка. И раньше ничего не могла мне сделать, а сейчас и подавно! — Дамиан внезапно ссадил меня со своих колен и открыл дверь в машине.

— Не боишься, что я сбегу? — ехидно спросила я.

— У тебя сил не хватит даже шагу ступить. Была б ты не такой упрямой, все могло бы получиться иначе.

— Жаль разочаровывать, — еле слышно протянула я, краем уха слыша, как Дамиан хлопает дверью. Глаза мои уже давно были закрыты. Я будто бы спала и бодрствовала одновременно. Минуты текли, как секунды. Часы, как...

— Держи! — внезапно подле меня вновь возник Дамиан с бокалом в руке. — Пей, поможет.

— Сам ранил, сам исцеляешь, — я едва не рассмеялась. Но сил, даже на смех, не хватило. Я пригубила горячее питье. — Решил меня споить?

— Я же не бутылку водки тебе приволок! — возмутился Дамиан. — Вино восстанавливает силы, тепло забирает боль. Не всякую, правда. Но эту заберет!

Я сделала большой глоток, затем еще один и еще...

— Зачем тебе нужна Катька? — поинтересовалась я, почувствовав прилив сил.

— Не нужна. Я хочу разобраться, что за... Чертовщина здесь творится.

— И что?

— Пока не знаю. Одни догадки.

— Но ты ими не поделишься, не так ли? — я допила глинтвейн, отдала бокал Дамиану и потянулась к телефону. — Позвоню Сашке, насчет убийств у него узнаю. Если сегодня что-то произошло, он уже знает.

Короткий, давно врезавшийся в память номер. Длинные гудки...

— Алло! Привет! Сегодня в городе происходили убийства? — сразу взяла быка за рога я.

— Виттория?! Слушай, о чем ты вообще думаешь?! Ты вчера солгала мне. Это Олежка тебе звонил, а не бестолковая подружка!

— Саш, просто ответь, — прервала я его, — сегодня в городе происходили убийства?

— Нет, сегодня наш маньяк взял себе выходной!

— Спасибо, — я быстро отключилась, не желая слушать сашкины вопли. Знаю, потом буду долго извиняться, просить прощения. Но сейчас просто не до "братишки".

— Значит, нет. Что ж, это можно было предвидеть. Нет, — Дамиан поднял руку. — Я пока промолчу. Существует вероятность, что эти убийства лишь вершина айсберга.

— Я должна знать! Мало ли, что с тобой может случиться! Много надежнее, если мы оба будем в курсе.

— Ничего со мной не случится! — отмахнулся от моих предостережений Дамиан. — И можешь не продолжать уговаривать меня открыть карты. Все равно поступлю по-своему. Мною не так легко манипулировать, как Сашкой!

— Жаль! — искренне вставила я.

— Почему же тогда ему ты солгала насчет олежкиного звонка, а мне сказала правду?

Я хотела солгать, но раздумала. Насмешливо улыбнулась, поглядев Дамиану в глаза, надеясь, что на этот раз не лишусь чувств.

Не лишилась!

— Закончится это дело, ты уедешь, а Сашке здесь жить. Катькин отец очень влиятельный человек. Если он узнает, что я ему солгала на счет Катьки, будет мстить. И мстить не только мне, всем, кто был в этом замешан. Сашке, если я его в это вовлеку. А я слишком многим ему обязана, чтобы так отплатить.

— Меня, значит, не жалко?

— Ты выкрутишься. Он — нет. И неужели ты хочешь, чтобы я тебя жалела?

— Ничуть! — внезапно Дамиан привлек меня к себе, сильные пальцы погрузились в распущенные волосы, прикоснулись к затылку. Властные, лишающие воли губы коснулись моих губ, левая рука, словно змея, обвилась вокруг талии.

И прежде чем я поняла, что впервые сама хочу этого поцелуя, в мозгу пронеслась мысль: "Правду ли я сказала? Я пришла к Дамиану только потому, что хочу защитить Сашку?".

А затем мысли исчезли. Только тяжелое дыхание, сильные руки, не дающие мне упасть в пропасть, откуда нет возврата, и...

Я удержалась на краю.

Оттолкнула от себя Дамиана.

— Отвези меня домой. Я очень устала.

Парень кивнул, пересел на переднее сидение, воткнул ключи в зажигание.

Дорогу домой я помню плохо. Хотя вино, а затем поцелуй Дамиана вернули мне часть потерянных сил, я все еще ощущала себя разбитой. Окончательно пришла в себя я только тогда, когда машина плавно затормозила.

Я кинула Дамиану на прощание.

— Позвонишь вечером. Или лучше завтра. Я как раз успею отдохнуть.

— Лучше вечером. Если моя теория правдива, у нас мало времени.

— До чего?

Дамиан лишь покачал головой и вновь завел машину. Я не стала дожидаться, пока авто скроется из виду, быстро зашла в подъезд. Поднялась на свой этаж, открыла двери.

— Вить, ты, что ли? — на пороге появилась бабуля. — Рано ты сегодня. Ну, и хорошо. Пообедаешь хотя бы.

— Я не голодна. Только чай и попью. К тому же, у меня есть одно дело.

— Ты так себе желудок испортишь! — начала ворчать бабушка.

— Пока ж не испортила! — я чмокнула бабушку в щеку, затем пошла, вымыла руки, сделала себе чай и присела в кресло в гостиной. Достала из ящика стопку перетянутых алой лентой фотографий, которые так и не вставили ни в один из фотоальбомов. Развязала ленту и начала перебирать карточки.

Одна, вторая...

Я ведь могла ошибаться. Померещилось мне, всего-то на всего. Ведь правда...

Нет, не ошиблась!

Я поднесла к глазам одну из фотографий. Кажется, десятую по счету. Маленький, обгорелый с одной стороны снимок. Да и ракурс на фото не самый удачный. Но не это меня интересовало. Лицо...

До боли знакомое лицо!

Глава 8. Дела давно минувших дней

Десять лет назад...

— Что ты там все рассматриваешь?! — вертлявая девочка хотела вырвать у меня из рук фотографию, но я ударила ее ногой. Раз, другой. Зажала карточку в руках и прижала к груди.

— Нет!

— Бешеная! — девчонка показала мне кулак. — Все равно отберу!

Я смотрела на нее с испугом. Сердце в груди билось все сильнее.

"А вдруг и впрямь..." — я отбросила от себя эту мысль, показала забияке (ее отдаляющейся спине, если точнее) язык и отвернулась в угол. Разгладила фотографию. Провела пальцем по улыбающемуся лицу. Почувствовала, как по щеке катится слеза. Быстро вытерла ее, пока никто не заметив. Глубоко вздохнула и все же расплакалась.

— Мамочка... Мама!

Кто-то нежно прикоснулся к моей голове. Я резко обернулась.

— Ма... — слова застряли в горле. Это была не моя мама.

Передо мной стояла низенькая старушка — вроде как, здешняя воспитательница. По крайней мере, мне так сказали.

Я снова вцепилась в фотографию.

— Не отдам!

Старуха бросила на меня непонимающий взгляд, тихо фыркнула.

— Есть иди, или тебе особое приглашение надобно?

— Я... Не хочу! Не хочу есть! — я ударила пятками кровать, а затем уткнулась лицом в грязную подушку без наволочки, пробормотав еще и оттуда. — Не хочу!

— Ну, как хочешь. До вечера голодной ходить будешь!

Шаги начали отдаляться. Я непонимающе обернулась. Дома меня всегда уговаривали пойти поесть, рассказывали о том, как полезно кушать три раз в день. Такое странное слово... Рацион. А здесь... И как я вообще могла перепутать эту старуху, ведьму страшную, кикимору с... Мамочкой?!

Я знаю, мне говорили. Кажется, последние дней пять мне только и делали, что говорили: твоя мать умерла. Умерла. Умерла...

Это было так странно. Я просто не могла поверить. Вот был человек, а потом... Потом раз, и его не стало. Ну, не может такого быть, просто не может!

Помню, в первое мгновение я забилась в угол квартиры и не хотела оттуда вылезать, размазывала по щекам слезы, отчаянно брыкалась, когда меня пытались поднять на руки.

Все равно выволокли. Тетя Люба, соседка наша, даже накормить меня хотела. Да что толку? Кусок в горло не лез. Так и сейчас...

Я еще крепче прижала к груди фотографию, чувствуя, как слезы катятся по щекам и подбородку, а затем падают в расстегнутый ворот рубашки. Больно было, а еще как-то жутко и пусто. Будто дыра в груди. Черная-черная. И она была там все эти дни: когда я пришла домой, а там никого, когда мама не пришла и к вечеру, зато в квартиру ввалился полицейский. С большими черными усами. Кажется, только усы я и запомнила. Они были такого же цвета, как и дыра внутри меня.

А затем я только плакала и кричала, соседка пыталась меня успокоить, но едва ли ей это удалось. Я ничего не понимала, не хотела понимать, только плакала, визжала, бездумно размахивая руками. А потом какая-то незнакомая тетка ударила меня по щеке и, словно мешок с картошкой, погрузила в машину.

Невесть как разбитое стекло, слезы на щеках и проносящиеся мимо меня улицы. Такие знакомые и такие далекие. Так я и оказалась в интернате. Будто навсегда заперта в этом угрюмом сером здании за высоким блочным забором, который скрывал все, что происходило внутри.

* * *

Я тяжело вздохнула и отложила фотографию в сторону, пытаясь отвлечься от тягостных воспоминаний. Как бы не так! Навалилась боль. Тысячи воспоминаний, которые, казалось бы, давно должны были исчезнуть. Но нет...

— Мамочка, ну, купи. Ну, ты только посмотри на того мишку. Он такой хороший!

— Да у тебя же уже есть такой.

— Нет, то другой. Он старый. И у него рука отваливается. Ну, эта... Лапа. Ты же мне сама зашивала. А этот такой красивый...

— Я ненавижу школу! Нет, ты просто не представляешь, — я врываюсь в большую комнату, бросаю рюкзак на пол. — Как я ненавижу школу!

— Бросай.

— Что? — не понимаю я.

— Бросай школу, — мама улыбается и медленно встает с кресла. — Есть иди. Голодная, наверное...

Я встала, взяла фотографии... Все, кроме одной... И положила их обратно в шкаф. Затем прошла на кухню к бабушке. Улыбнулась в ответ на ее немой вопрос. Хлопнула себя по лбу, поняв, что забыла чашку в гостиной, снова вышла из кухни, прошла по длинному коридору. И застыла возле двери.

Положила голову на деревянный косяк и на мгновение закрыла глаза. Почувствовав на щеках слезы, прикусила губу и ругнулась про себя, быстро зашла внутрь гостиной, подняла наполовину полную чашку, кинула случайный взгляд на фотографию, которая так и осталась лежать на столике, и бросилась в коридор.

У меня осталось мало маминых фотографий. Может, штук десять найду, но не больше. Это ведь сейчас цифровые фотики, для которых не особо важно, сколько фотографий ты сделаешь: одну или двадцать.

Десять лет назад у нас была простая мыльница. Мама в основном фотографировала меня. На пляже, в школе на линейке, возле музея, в лесу... А вот сфотографировать ее мне никак не удавалось. То я случайно уроню фотоаппарат на асфальт (мы даже в мастерской были постоянными клиентами), то нажму на что-то не то, засвечу пленку или закрою объектив пальцем. Впрочем, я и не любила фотографировать. Все больше фотографироваться. Корчила веселые рожицы, а затем обижалась, когда меня просили убрать рожки, которые я ставила соседу по фото.

У бабушки тоже с фотографиями было туго. Пленки, негативы да и сами фотографии слишком хорошо горят. Повезло, что хоть бабуле не досталось от пламени. Когда в ее квартире случился пожар (никто особо и не понял, почему он разгорелся, впрочем, никто особо и не пытался понять), она сидела у нас дома и пыталась меня успокоить, да и сама осознать, что случилось.

Моя мама сбежала с дому, когда ей было восемнадцать лет. Просто однажды не вернулась из института. А затем пустота: ни писем, ни звонков, ни встреч. Бабушка не раз думала, что ее дочь умерла. Мечтала, чтобы она осталась жива, но год проходил за годом, а ничего не менялось. Ни одной весточки от исчезнувшей дочери. Трудно двенадцать лет надеяться, верить. Бабушка и перестала.

А потом телефонный звонок. И безэмоциональный голос:

— Это Людмила Алексеевна Горянская? Вашу дочь нашли мертвой в соседнем городе. Опознали по отпечаткам пальцев. Вы оплатите похороны?

* * *

— Что с тобой? — спросила бабушка, в очередной раз заметив меня на пороге кухни. — Ты какая-то мрачная сегодня. На работе что-то случилось или с этим парнем не ладится?

— С каким парнем? — зацепилась я за ее последние слова, чтобы хоть как-то развеется.

— Да с тем, что сегодня утром к тебе приходил. Ну, чем тебе не жених?

— Да я его знаю три дня от силы, — попыталась заговорить бабуле зубы я.

Конечно, был беспроигрышный вариант: рассказать бабушке про обстоятельства нашего с Дамианом знакомства. Домушники нравятся бабуле еще меньше, чем женатики. Но тогда в следующий раз она просто не пустит его в дом. Так что идти на подобные кардинальные меры мне не хотелось.

— Вот и не упусти! За твоей матерью, помню, кто только не ухлестывал. А ты все одна и одна. Это хорошо, конечно, что ты не исчезнешь так... Так, как она. Ну, нельзя же совсем в крайность впадать!

Если я и впадала в крайность, то не из-за матери. Но говорить об этом бабуле, как, впрочем, и самой вспоминать о том, что случилось два года назад, совершенно не тянуло. Хватит на один вечер воспоминаний! И без того плохо. К тому же нужно кое-что узнать у бабули. Как только это сделать потактичнее?

— Люди разные бывают, — просто чтобы не молчать, сказала я, затем налила себе еще заварки, добавила кипятку — в общем, оттягивала вопрос, как могла. Но нужно было решаться. Я пригубила чай и взглянула бабушке в глаза. — Бабуль, а маму действительно кремировали?