— Несколько книг, — ответил Капустин. — Содержание их неизвестно, и вам нежелательно с ним знакомиться. Помимо книг, могут быть и записи. Всё это где-то спрятано.
— Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что, — резюмировал Вехлин. — Ну что же, поищем. Прятал сам хозяин или кто-то другой?
— Скорее всего, Сталин, так что начинать нужно с его комнат.
— Маловато нас для такой работы, — предупредил Вехлин. — Площадь поисков очень большая, поэтому не рассчитывайте на быстрые результаты.
Первый день прошёл безрезультатно, а на второй за деревянной облицовочной панелью кабинета обнаружили связанную кипу исписанных листов. Часть записей была сделана рукой Сталина, остальное, судя по образцу почерка, писал Алексей Самохин.
— Сталин писал вопросы, Самохин на них отвечал, — докладывал Кузнецову Капустин. — Кроме того, есть записи, где Алексей комментировал отдельные события, делая ссылки на книги и номера страниц. Есть ещё два листа с объяснением слов. Слова пронумерованы и начинаются с трёхсотого. Остальные листы отсутствуют. Книг пока не нашли, но там работы самое малое на неделю. Скорее, раньше найдём Самохиных, чем книги.
На следующий день позвонили из Третьяковки. В музей прислали картину с автографом, идентичным тому, который приводился в "Правде". Имя и отчество художницы совпадали, не совпадала фамилия, но директор Владимирской картинной галереи решил, что её перепутал кто-то из его работников.
— Нашли, — сообщил по телефону Капустин. — Они во Владимире. Оттуда прислали портрет Берии с автографом Самохиной. Я сейчас в музее. Интересная, надо сказать, картина. Сегодня уже поздно, а завтра с утра возьму людей и отправлюсь туда.
Рабочий день подходил к концу, когда Алексея нашёл дежурный и приказал срочно явиться к полковнику. В кабинете вместо начальства сидел улыбающийся Капустин.
— Что же это вы, Алексей Николаевич, доставляете столько хлопот? — спросил он невозмутимо смотревшего на него Самохина. — Знали бы, сколько мне пришлось побегать! Теперь с вас коньяк!
— Надеюсь, не ящик, — сказал Алексей. — С вашего позволения, я сяду. Как нас нашли?
— По портрету Берии, — объяснил Капустин. — Ваша жена теперь известна на весь Союз. У неё даже своя экспозиция в Третьяковской галерее.
— Умно, — признал Алексей.
— Вам и без этого недолго оставалось бегать, — сказал Яков Фёдорович. — За поиски взялось министерство, а ваши документы они делали сами.
— Что же случилось, если они на это пошли? — поинтересовался Алексей.
— Прямой приказ Вознесенского. Они могли прикрыть вас от меня, если бы я действовал по своей инициативе, но не от первых лиц.
— Сами виноваты, — сказал Алексей. — Помниться, я спрашивал, кто за вами стоит, но ответа так и не получил. И чего вы хотите сейчас?
— Я должен привезти вас в Москву, разумеется, вместе с женой. У вас есть какие-нибудь сведения о книгах или микроплёнки?
— Всё-таки раскопали. Раз спрашиваете, значит, сами книг не нашли. Кололи Старостина? Надеюсь, без применения крайних мер?
— За кого вы нас принимаете? — изобразил обиду Капустин. — Он упирался до тех пор, пока не узнал, что мы говорили с Василием Сталиным, а потом рассказал всё, что знал. Вы не ответили на мой вопрос.
— А вы — на мой. На кого работаете? Раз, по вашим словам, к работе подключили председателя Совмина, это должен быть Кузнецов. Я прав?
— Правы, — кивнул Капустин.
— Вот с ним я и буду разговаривать. И не стоит напоминать мне моё место, подумайте лучше о своём. Не все государственные тайны полезны для здоровья.
— А вы сами?
— Послушайте меня, Яков Фёдорович! Я к этим тайнам не рвался и не упрашивал делать меня их носителем! С каким удовольствием мы с Лидой всё сбросили бы со своих плеч!
— И кто же вам не даёт сбросить их с плеч? Хотите, подставлю свои?
— Сейчас это бесполезный разговор. У меня есть выход на книги, но об этом я буду разговаривать с Кузнецовым или с Вознесенским, а лучше сразу с обоими. У вас есть с собой машина?
— У меня три машины. Мы ехали из Москвы своим транспортом.
— Вот и дайте мне одну. Надо съездить за женой и забрать вещи. Если хотите, можете ехать со мной. Всем эскортом туда являться не стоит: это будет смахивать на арест.
— Тяжёлый вы человек, Самохин, — вздохнул Капустин. — Ладно, сейчас дам машину. Сколько вам нужно времени?
— С час. Плохо, что в Москве будем ночью. Не могли приехать раньше?
— Ну вы и тип! Выезжая во Владимир, я знал только о портрете, вас ещё нужно было найти, а это тоже время.
— Какой есть, — поднялся со стула Алексей. — Вас бы на моё место. Здесь сами уладите дела? Хорошо, тогда давайте машину.
К дому подъехали на сто десятом ЗИСе. Кроме шофёра, в нём сидели два офицера ГБ.
— Значит, так! — сказал он дёрнувшимся следом за ним офицерам. — Стоять возле калитки и в дом не входить. Были бы вы в гражданском, куда ни шло, а так напугаете хозяйку до смерти. Тебя как зовут? Михаил? Вот ты и пойдёшь со мной, поможешь с вещами.
Забрав шофёра и оставив возле машины недовольных офицеров, он вошёл в дом и сказал встретившей в прихожей хозяйке:
— Съезжаем мы от вас, Ангелина Васильевна! Ничего не поделаешь — вызывают в Москву!
Жена работала в их комнате за мольбертом.
— Лида, нас ждёт машина, — сказал Алексей. — Уезжаем в Москву. Я начинаю собирать вещи, а ты успокой хозяйку. И вот ещё что... Если начнёт сильно убиваться, спроси, согласится ли переехать к нам. Конечно, это при условии, что появится такая возможность. Всё поняла? Поговорим потом, а то сейчас сюда примчится толпа офицеров.
Он отдал шофёру два чемодана с летними вещами и бельём, которые не открывали, а сам стал собирать саквояж. Когда затянул ремни, возвратился шофёр и пришла заплаканная жена.
— Ты-то чего ревёшь? Лида, сейчас Миша отнесёт саквояж, а ты переодевайся в дорогу и собирай свои краски. Михаил, скажи, что нам нужно минут десять, чтобы уложить вещи и переодеться. Последний чемодан я возьму сам.
— Она согласна, — сказала Лида, вытирая лицо. — Мы действительно её возьмём?
— Если будет куда и позволит наше положение. Малыш, шевелись быстрее! Нам ещё часов пять ехать. Давай уложу кисти и краски. Картину вместе с мольбертом положим отдельно. Так, я всё забираю, иду к машине и жду тебя.
Сопровождавшие встретили его появление с видимым облегчением. Алексей положил в багажник последний чемодан, а сверху пристроил мольберт с холстом.
— Нечего вам мёрзнуть, — сказал он офицерам. — Садимся в машину и ждём. Сейчас выйдет жена, и поедем.
Лида вышла не одна, её провожала плачущая хозяйка. У калитки девушка поцеловала её и выбежала на улицу.
— Садись, — сказал открывший дверцу Алексей. — Всё, поехали.
Когда подъехали к горотделу милиции, в машину сел Капустин.
— Прекрасно выглядите, — сделал он комплимент Лиде. — Михаил, поезжай за головной машиной. Алексей, могу вас обрадовать: в милиции вы больше не служите. Сохранили настоящие документы? Если хотите, можно восстановить вашу работу в министерстве.
— Там будет видно, — неприязненно ответил Самохин.
Появление Капустина опять круто меняло жизнь, а к худу или к добру эти перемены, ещё предстояло выяснить. Он сохранил самообладание, хотя прекрасно понимал свою зависимость. Ни о каких условиях не могло быть и речи. Стоит им взяться за Лиду, и он сделает всё, что потребуют.
— Куда едем? — спросил Алексей. — То, что в Москву, понятно. Куда нас определят?
— Переночуете в гостинице ЦК, а где вам жить потом, решать буду уже не я.
С час выбирались из города, после чего смогли увеличить скорость. Дорога заняла часа четыре, и потом поколесили по Москве, пока не остановились у гостиницы "Октябрьская". Формальности заняли несколько минут, после чего Самохиных проводили в номер и принесли в него вещи.
— Я могу быть уверен в том, что вы никуда не исчезните? — спросил Капустин.
— Я похож на идиота? — сказал Алексей. — Не собираюсь я никуда бежать. Сказали бы тогда, что от Кузнецова, вообще никуда не бегали бы. Если не верите, ложитесь в гостиной, там есть где пристроиться.
Он думал иначе, но прекрасно понимал, что теперь их не оставят без присмотра и не дадут убежать.
— Как они нас нашли? — спросила Лида, когда их оставили вдвоём.
Номер мог прослушиваться, но Алексей не видел в этом ничего страшного. Пусть слушают, если есть желание.
— Вознесли тебя на вершину славы и устроили выставку картин в Третьяковке. Не веришь? Об этом сказал Капустин. Забрали у Светланы портреты, после чего расхвалили в газетах и написали, что примут с распростёртыми объятиями всех, у кого есть твои работы. Наверное, напечатали твой автограф.
— Дура! — сказала о себе Лида.
— Хватит заниматься самобичеванием, — сказал Алексей. — Давай ложиться спать. Раз за нас взялось правительство, нашли бы и без твоих картин. Новые документы делали в министерстве, так что даже в какой-нибудь глуши только дольше погуляли бы.
— И что теперь?
— Слышала, что сказал Капустин? Завтра будут решать, что с нами делать. Придётся делиться информацией раньше, чем я планировал. Надеюсь, что разговор будет с первыми лицами и я в них не ошибся.
— А если нет?
— А если нет, то пусть этот мир спасает себя сам! — разозлился Алексей. — Что ты накручиваешь себя раньше времени? Сейчас мы ничего не можем сделать, только надеяться на ум Кузнецова с Вознесенским. Со Сталиным и Берией договорились, а они должны быть не глупее. Постараюсь убедить в своей правоте. А ты ложись и спи, пока не подвело живот от голода. Говорят, здесь много ресторанов, но все уже закрыты. Можешь помолиться нашему покровителю о ниспослании руководству здравого рассудка.
— Ты это серьёзно? — не поверила она.
— Ты как хочешь, а я ложусь спать! — сказал Алексей, снимая пиджак.
Когда приезжали за вещами, он сменил милицейскую форму на костюм и снял кобуру с метателем. Лида тоже начала раздеваться, достав перед этим из чемодана халат. Минут через десять они выключили свет и легли в кровати. Дневная нервотрёпка, неопределенность положения и нарастающее чувство голода долго не давали заснуть, поэтому поднялись, когда за окнами начало светать.
— Подъём! — скомандовал проснувшийся первым Алексей. — Вставай, соня, уже девятый час. Пока приведёшь себя в порядок, пока поедим... Я не думаю, что нам с тобой дадут долго валяться.
Когда около девяти вышли из номера, в коридоре их уже ждали.
— Далеко собрались? — спросил Капустин, рядом с которым стояли двое крепких мужчин в гражданском.
— Мы хотим есть! — сказала Лида. — Если я умру от голода, будущие поколения вам этого не простят. Лучше покажите, где здесь общепит, чтобы мы не искали.
— У вас есть в вещах что-нибудь ценное? — спросил Капустин Алексея.
— Только деньги и ордена, — ответил тот. — То, что вас интересует, у меня с собой.
— В вашем номере подежурят, — сказал он, делая знак одному из своих людей. — Оставьте ему ключи, а сами идите за мной. Сейчас позавтракаете, только попрошу делать это быстрее: через час нас ждут в Кремле.
Вкусный и сытный завтрак немного поднял настроение.
— Яков Фёдорович, — обратился к Капустину Алексей, когда вернулись в номер за верхней одеждой, — у меня есть необычное оружие, которое не рискнул здесь оставить. Но и брать его с собой... Придётся сдавать, а охране Кремля ни к чему его видеть.
— В номере подежурит наш человек. Оставьте своё оружие. Покажите, что оно собой представляет.
— Пожалуйста, — Алексей расстегнул и снял пиджак, после чего освободился от кобуры с метателем. — Вот эта штука, похожая на пистолет. Действует только в моих руках.
— Положите в любой чемодан и быстрее одевайтесь! — поторопил Капустин. — Нам ещё ехать до Кремля, а вам проходить контроль. Возьмите документы и идём.
До назначенного срока успели впритык.
— Подождите в приёмной! — сказал заметно нервничавший Капустин. — Вам скажут, когда заходить.
Сам он о чём-то переговорил с секретарём и вошёл в кабинет. Через несколько минут пригласили и их. Кроме Кузнецова с Капустиным, в большом и почти пустом помещении никого не было. Самохины прошли по красной ковровой дорожке к стульям, которые поставили для них в пяти шагах от стола генсека.
— Я хочу, чтобы вы рассказали о себе сами, — сказал Кузнецов, после того как поздоровались и они сели. — Мы знаем о вас слишком мало, чтобы начинать с вопросов.
— Я расскажу, — согласился Алексей. — Жаль, что меня не послушали и здесь нет Николая Алексеевича. Его всё равно нужно во всё посвящать. А вот насчёт товарища Капустина я в этом не уверен. Лично против него ничего не имею...
— Яков Фёдорович вёл ваше дело и достаточно много узнал, — перебил его Кузнецов, — и я ему доверяю.
— Как хотите, — пожал плечами Алексей, — тогда слушайте. Помимо обычных вулканов на Земле есть вулканические образования, которые люди назовут супервулканами. Извержение таких вулканов в тысячи раз мощнее обычных. Они бывают раз в сотни тысяч лет и сопровождаются масштабными геологическими и климатическими катастрофами. При этом иной раз гибнет значительная часть всего живого. Когда в две тысячи сорок втором году началось извержение такого вулкана на территории Соединенных Штатов, больше трёхсот миллионов американцев погибли в первые же часы. В атмосферу были выброшены тысячи кубических километров пыли, которые превратили день в ночь на несколько лет. Сильно похолодало, и во многих странах прошли дожди из раствора серной кислоты, погубившие растительность и животный мир. В последующие годы от голода умерли миллиарды людей. До света и тепла дожили очень немногие. Меньше других пострадали Россия и Австралия. Россия даже приняла часть населения Америки и Европы.
— Мне показалось, или вы специально говорите "Россия", подразумевая не часть СССР, а самостоятельное государство?
— Вам не показалось, Алексей Александрович. В конце века Советский Союз распался на союзные республики, в которых был реставрирован капиталистический строй. Одновременно прекратили существовать социалистические режимы во всех странах Восточной Европы. Коммунизм строили только в Китае, но он у них был очень специфический.
— А в чём причина такого распада?
— Крах экономики, вызванный действиями одного из генеральных секретарей, многочисленными ошибками других и непомерными расходами на оборону. Но этот вариант будущего уже начал меняться. Умер Хрущёв, который должен был стать этим секретарём, и очищены руководящие органы партии.
— Значит, смертью Хрущёва мы обязаны вам?
— Мне вы обязаны жизнью! — сказал Алексей. — И вы, и Вознесенский. В моей реальности вас обоих расстреляли после смерти Жданова в рамках так называемого Ленинградского дела в пятидесятом году. А перед этим в течение года пытали и допрашивали. Дело было сфабриковано Маленковым и Хрущёвым, и, кроме вас, пострадали сотни партийных работников. Сталину подсунули сфабрикованные доказательства вашей вины. Я не знаю, почему он не разобрался и не стал вмешиваться. В книгах об этом ничего не было.
