Асфальт был ещё теплый и босой Димка вздрагивал при каждом шаге — казалось, что он идет по шершавой пыльной шкуре какой-то спящей твари. Твари, в которую после заката превратился весь город. Воздух тоже не остыл после удивительно жаркого дня, он был сухой, тоже пыльный и щекотно обтекал почти обнаженное тело — правду говоря, весь наряд Димки сейчас составлял низко лежащий на бедрах красно-сине-черно-белый плетеный шнур с прицепленным к нему спереди весьма скромным по размерам темно-зеленым фартучком, украшенным каким-то густо-желтым знаком. Зад у него был совсем голый, так что шагая по улице он чувствовал себя очень неловко. К счастью, праздничные оранжевые фонари горели на ней редко и неярко, так что отчасти всё это безобразие скрывал полумрак. Но всего лишь отчасти...

Он покосился на бесшумно шагавшего рядом Льяти. Одет тот — если это можно так назвать — был совершенно так же. Правда, узнать его сейчас было почти совершенно невозможно — вся его кожа была окрашена в густо-синий цвет, с ещё более темными разводами. По ней плавно изогнутыми линиями тянулись серебристые блестки — казалось, он смотрит на небо позднего вечера со звездами. Сам Димка был покрашен точно так же, но впитавшаяся в кожу краска сейчас совершенно не чувствовалась. Всё тело, от макушки до пяток, стало почти мучительно чувствительным — но наверное больше от ирреальной обстановки, чем от чего-либо другого.

Он вновь покосился на Льяти. Беззвучно мелькающие босые ноги, на щиколотках — узкие браслеты из темно-красной, шершавой, грубой кожи. Ещё один — на икре под правым коленом, с него на шнурках свисают пять бусин Ключа, словно налитых изнутри сочным светом — две зеленых и три фиолетовых. Выше, на бедре — такая же узкая тугая перевязь, в которой торчали три тонких оперенных дротика для духовой трубки — её Льяти небрежно нес в руке. Низко лежащий на бедрах тяжелый плетеный шнур с фартучком. Ещё два шнура поверх него — черный и коричневый. С них на круглую задницу Льяти свисало ещё по дюжине куцых, разной длины шнурков, кончавшихся кисточками и овальными бусинами из тяжелого, густо-фиолетового стекла — по одной на коричневых шнурках и по две — одна в середине — на черных. Сбоку от них висел небольшой кинжал в коричневых кожаных ножнах, тоже украшенных шнурками с голубыми, красными и фиолетовыми бусами. Он казался игрушечным, но Димка уже знал, что лезвие у него всё же стальное и при этом очень острое. У него самого было легкое копьё с небольшим, но тоже острым стальным наконечником. Всё это барахло и краску им предоставил Иаши из своих личных запасов...

Он ухмыльнулся и перевел взгляд выше. На правом плече и запястье Льяти были такие же узкие кожаные браслеты, на левом запястье — нитка густо-зеленых бус. Двойное ожерелье — верхнее с тремя тускло-желтыми бусинами, нижнее — раздвоенное, с тремя веретенами из гладкого коричневого камня и маленькими двойными подвесками из нефрита под ними. Но всего необычней выглядела его прическа. Часть прямых волос Льяти была поднята от висков к затылку и стянута ниткой мелких бус из черного стекла. Несколько прядей торчали вверх забавным хохолком, остальное плоским, широким пучком лежало поверх основной массы. Слева, перед ухом, на шнурке свисали ещё две крупных, светящихся желтым бусины Ключа, справа, на двух шнурках, две маленьких красных и две черных. Между них весело блестели длинные, ярко-зеленые глаза, на сей раз, совершенно природные. Нижняя часть короткого носа Льяти была покрашена в мягко-фиолетовый цвет, так что он казался чем-то вроде кошачьей пуговки. Смотрелось это всё смешно, но при том — совершенно естественно, и Димка невольно коснулся своего носа, покрашенного точно так же. Но в остальном он был украшен куда проще — волосы стянуты в хвост (правда, с самой этой стяжки свисали на шнурках две желтых и две сине-фиолетовых бусины), узкий браслет из темно-красной кожи на правой щиколотке и второй такой же — на левом запястье. С него свисало несколько прядей длинной темно-синей бахромы.

Вокруг, в пыльном полумраке, то и дело мелькали другие парни и девчонки, одетые примерно так же. Отличалась лишь окраска тел — темно-красная, темно-желтая, густо-зеленая, даже темно-фиолетовая. Попадались и такие же темно-синие, как и они. Почти все несли легкие копья или луки.

Димка вновь покосился на Льяти. Через плечо у того висела небольшая сумка из зернистой, темно-коричневой кожи — единственное, что выбивалось из общего фона, правда, не сильно. У многих на таких же ремнях висели кошельки или даже наборы маленьких карманов с какими-то небольшими, но явно тяжелыми предметами...

— Далеко ещё? — наконец тихо спросил он. Они шли уже минут двадцать, бессмысленно на его взгляд петляя по улицам, но ощущение неловкости ничуть не ослабло.

Льяти быстро повернулся к нему и слабо улыбнулся.

— Увидишь.

Димка вздохнул. Сейчас они были где-то в незнакомой ему части города — двух-трехэтажные здания с узорами кирпичной кладки, глухие высокие заборы, за которыми угрюмо темнели сады. Вдоль улицы на массивных столбах протянулись тросы подвесной дороги — по ней с тихим поскрипыванием проплыл небольшой, тускло освещенный изнутри вагончик с такими же разноцветными ребятами внутри...

Они прошли вдоль темной витрины — в ней в свете крохотных синих огоньков застыли манекены в черных платьях — и вышли к перекрестку. Димка осторожно выглянул из-за угла. Эта улица оказалась широкой, слева на ней он увидел ещё несколько кучек раскрашенных ребят — оттуда доносились голоса и смех. Справа улица уходила в полумрак и её перекрывал вал из спиралей колючей проволоки, поднимавшийся до окон вторых этажей. За ним висела тьма, и Димка невольно поёжился. Там, у моря, уже были киноиды, а против них их игрушечный нож и копьё точно не помогли бы...

Горячие пальцы Льяти обвили его руку, увлекая за собой. Димка вздрогнул и быстро последовал за ним. Льяти шагал легко, мягко, бесшумно, быстро посматривая по сторонам. Блестки на его стройном, словно литом теле сверкали искрами на каждом шаге, волосы тоже блестели, словно мириады нитей черного стекла...

Димка мотнул головой, тоже быстро осматриваясь. Никто, похоже, не обращал на них внимания. Редкие освещенные окна все были зашторены. Тем не менее ему казалось, что за ними сейчас следят сотни глаз...

Они свернули в узкий проход между домами, где свет оранжевых фонарей почти не пробивался сквозь нависающие кроны. Здесь было совсем темно, и Димка почти на ощупь ступал по шершавому асфальту, чувствуя под босыми пятками мелкие камешки. Пальцы Льяти по-прежнему сжимали его запястье — сухие, горячие, с чуть шероховатой от краски кожей.

— Здесь ближе, — донесся из темноты его голос, приглушенный и совсем близкий.

Димка не ответил. Ему вдруг показалось, что если он заговорит, то это странное, зыбкое наваждение рассеется — и он очнется где-нибудь в своей кровати, в общежитии, под серым утренним небом Ойкумены. Или ещё хуже — не очнется вовсе. Просто останется здесь, в этой темноте, один, без Льяти, без краски на коже, без этого смешного фартучка и бесполезного копья...

Он сжал пальцы в ответ.

Проход вывел их на небольшую площадь, окруженную старыми деревьями с черной, потрескавшейся корой. Ветви их были густо оплетены разноцветными лоскутами ткани — красными, синими, желтыми, фиолетовыми. Они слабо шевелились в неподвижном вечернем воздухе, словно сотни маленьких флагов. В центре площади горел костер, но огонь был странный — не оранжевый, а густо-синий, почти лиловый в середине. Вокруг него сидели на корточках человек десять, все в таких же скудных одеждах, с раскрашенными телами, блестящими в неверном свете.

Льяти отпустил его руку и бесшумно скользнул к костру. Димка остался стоять у края площади, чувствуя, как пыльный ветерок касается его голой спины.

— А, Льяти пришел! — раздался чей-то веселый голос. Один из сидящих поднялся, и Димка узнал Иаши. Его тощее тело было выкрашено в густо-желтый цвет, с черными полосами поперек груди и бедер, и в этом причудливом освещении он казался забавным полосатым зверьком, вставшим на задние лапы. На узком лице сияла довольная ухмылка. — А ты кого привел?

— Его, — коротко ответил Льяти, кивнув в сторону Димки.

Все головы повернулись к нему. Димка замер, чувствуя, как краска на лице — под фиолетовым носом — становится горячей. Он машинально поправил копье в руке, потом понял, что это выглядит глупо, и замер.

Иаши оглядел его с ног до головы, и ухмылка стала ещё шире.

— Хорошо, — сказал он. — Садись.

Димка неуверенно шагнул вперед, обошел костер с дальней стороны, стараясь держаться в тени. Кто-то подвинулся, освобождая место на теплом асфальте, и он опустился на корточки, поджав под себя ноги. Льяти сел рядом, почти касаясь его плечом. Синее пламя потрескивало, выбрасывая редкие искры, похожие на светляков. Димка смотрел на них, на раскрашенные лица вокруг, на блестящие бусины, на дротики и ножи, и чувствовал, как медленно отпускает то странное напряжение, что держало его всю дорогу.

— Ты в первый раз? — спросил его парень слева. У него была густо-красная кожа с черными крапинками, как у божьей коровки, и очень серьезные глаза.

— Да, — ответил Димка. Голос прозвучал хрипло.

— Я тоже, — сказал парень и улыбнулся. Улыбка у него оказалась совсем детская, несмотря на темные браслеты на бицепсах и тяжелые фиолетовые бусы на шее.

— Тихо, — сказал кто-то.

Иаши поднял руку, и все замолчали. Костер горел почти беззвучно, только легкое шипение вырывалось из синего пламени. Димка вдруг понял, что слышит, как бьется его собственное сердце — или, может быть, это сердце Льяти билось так близко, что пульс отдавал в плечо...

— Сегодня День Надира, — начал Иаши. Голос его, обычно тихий и насмешливый, сейчас звучал низко и торжественно. — Первые люди не знали стали. Не знали пластика. Не знали бетона и подвесных дорог. Они выходили в лес с копьями и дротиками, с луками и ножами из обсидиана, и лес кормил их, и лес убивал их, и лес принимал их обратно в свою землю.

Он замолчал. Кто-то подбросил в костер ветку — обычную, сухую, но пламя лизнуло её и не погасло, а загорелось ещё гуще, ещё синее...

— Мы не первые люди, — продолжил Иаши. — Мы никогда не будем первыми людьми. Но сегодня ночью мы можем вспомнить, каково это — быть голым и беззащитным. Каково это — зависеть только от своих рук и глаз. Каково это — идти в темноту и не знать, вернешься ли обратно.

Он обвел взглядом сидящих. Димка поймал себя на том, что смотрит в его желтые глаза — как и у Льяти, совершенно естественные, без всяких линз — и не может отвести взгляд...

— Мы идем в темноту сегодня, — сказал Иаши. — Не за добычей. Не за славой. Мы идем, чтобы помнить. Чтобы те, кто умер до нас, не умерли совсем. Чтобы те, кто придет после нас, знали, что мы были здесь.

Он поднялся. Следом поднялись остальные — бесшумно, легко, словно звери, вставшие на ноги. Димка вскочил вместе со всеми, сжимая древко копья.

Иаши посмотрел на него. Ухмылка снова тронула его губы — но теперь в ней не было насмешки.

— Ты пойдешь с нами, — сказал он. Не спросил, а утвердил. — Льяти выбрал тебя. Значит, ты готов.

Димка хотел спросить: готов к чему?.. Но вместо этого просто кивнул.

Костер вдруг ярко вспыхнул и погас. Синее пламя схлопнулось в одну точку, потом рассыпалось снопом искр — и осталась только темнота, густая и непроглядная.

Кто-то взял его за руку. Пальцы были сухие, горячие, с чуть шероховатой от краски кожей.

— Идем, — шепнул Льяти. — Я рядом.

И они шагнули в темноту. Темнота была не пустой. Она дышала, шевелилась, перетекала сама в себя. Димка чувствовал это кожей — всей кожей, от макушки до пяток, от покрашенного фиолетовым носа до голых пяток, наступающих на всё ещё теплый асфальт. Шаги вокруг были беззвучными, только дыхание — и свое, и чужое — сливалось в один прерывистый ритм.

Льяти вел его. Не говорил ничего, просто держал за руку, и этого было достаточно. Пальцы у него были длинные, костяшки твердые, и Димка вдруг подумал: сколько раз эти пальцы сжимали дротик? Сколько раз метали его в цель? Сколько раз стирали с лица краску после таких же ночей?..

— Не думай, — шепнул Льяти, словно услышал. — Просто иди.

Димка кивнул. Хотя в темноте этого никто не видел.

* * *

Они вышли к широкой улице — той самой, которую Димка заметил с перекрестка. Теперь здесь было больше народу. Раскрашенные фигуры двигались в одном направлении, молчаливые, сосредоточенные, с луками и копьями наперевес. Оранжевые фонари горели редко, и в их неверном свете кожа людей отливала всеми цветами сразу — синим, красным, желтым, зеленым, фиолетовым, — и Димке на миг показалось, что он идет посреди огромного сада, где вместо цветов распустились человеческие тела...

— Красиво, — выдохнул он, сам не заметив, что говорит вслух.

Льяти покосился на него. Блестки на его скулах сверкнули.

— Да, — сказал он. — Это единственная ночь в году, когда город не серый.

Они миновали витрину, которую Димка запомнил по пути сюда. Манекены в черных платьях всё так же застыли в синем свете, и теперь их стеклянные глаза, казалось, провожали процессию. Димка поймал себя на мысли, что они похожи на мертвецов — застывших, нарядных, навсегда запертых в своей неподвижности...

А мы живые, подумал он. Мы идем. Куда-то.

* * *

Бездумно обходя пятна фонарного света, они быстро миновали ещё несколько кварталов. Ветра почти не было, но иногда почти нагой кожи Димки касались странные токи прохладного воздуха и каждый раз он ёжился, невольно глядя вверх — не собирается ли дождь. Но в небе, казалось, неподвижно, висели высокие, похожие на неровные блины облака, отражая вниз рыжий свет фонарей. За краями этого огромного рыжего пятна сгущался непроглядный мрак, и Димка вновь поёжился. Потом перевел взгляд вперед. Там поднимались фасады четырехэтажных зданий, желтых, с белыми карнизами — они наконец дошли до центра города. Фонари там почему-то не горели, и он с облегчением нырнул в полумрак, оставив странную процессию.

Они миновали два длинных фасада с темными окнами, потом Льяти свернул вправо, в сумрачный сквер. Пустой, к большому облегчению Димки. Громадная, до крыши, арка привела их в обширный темный двор. Здесь, слева, в проем между домами вливался яркий рыже-золотистый свет и в нём стояла группка едва одетых ребят — их крашеная кожа блестела, словно полированный металл.

Димка хмуро посмотрел на Льяти — его синяя фигура очень четко выделялась в почти горизонтальных лучах низких фонарей-тумб — потом с облегчением нырнул в темноту. Здесь во двор вдавался темный корпус дома. Справа поднимался второй четырехэтажный желтый дом — а между ними сгущалась темнота, отсеченная высокой чугунной решеткой.