Зверь лютый. Книга 8. Догонялки

Да и то сказать: коли идёт человек к смерти, то всякое деяние его от смерти отвращающее — уже благо. Поломай такому руки-ноги — хоть он и криком кричит, а живой. Покуда кости срастутся — глядишь, и ума-разума набраться успел. И я так Русь ломал. Ломал ныне, чтобы наперёд целее осталась. Казнил казнями злыми. Но меньшими, нежели предожидаемыми. Мучил муками тяжкими, да не в пример легче мук грядущих. Противу особой беды и предосторожности особливые уместны.

А зря. Попусту людей рвал да и сам рвался. Не придёт на Русь эта погибель. Иные будут и не мало. Но вот от этой — господь боронил. Не разумом моим, не трудами — божьим промыслом.

А уж кого господь выбрал, чтобы силу свою явить... ну, пути-то его неисповедимы. А моей заслуги в том, в спасении Святой Руси от "Погибели" - и не видать, "на горчишное зёрнышко".

У Потани со Светаной были дочка Любава, да сын Плаксень. Прозвание вполне по характеру его. Родился он от блуда владетеля Рябиновкого Акима Яновича Рябины и рабыни его Светаны. О чём вся усадьба знала. Светана, сойдясь с владетелем-вдовцом при живом-то муже, искала себе в том выгоды, чуть ли не в хозяйки вотчины метила. И брюхом своим, а после и народившимся сынком — хвастала. Владетеля, сынов не имеющего, отпрыском этим то приманивала, то попрекала. Аким же, оставшись вдовцом, по естеству своему мужскому то подпускал её к себе, то дочерью своей Марьяной и другими пристыжаемый, прогонял. Тако же — и сынка своего Плаксеня.

Ложное положение сего дитяти во всю меру проявлялось и в отношениях дворни, а особливо — сверстников. То все были добры к сему ублюдку и даже и заискивали, то, безо всякой с его стороны причины, начинали дразнить да унижать и даже и бивали жестоко. От того образовался у сего младенца характер вздорный, слабый, но и злобный.

Не имея часто сил дать отпор обидчикам своим, кои собирались в немалом количестве, привык он хитрить да прятаться, откупаться да обманывать. Так, в первое же наше знакомство, погнал он свою сестру Любаву мне для забав постельных. Хоть и была Любава ему едва ли не единственной защитой, превосходя сверстников его и других детишек дворовых силой и ростом, но тщился сей Плаксень сестрицей своей меня подкупить.

С годами сей мерзкий характер отнюдь не изменился к лучшему, но лишь многими хитростями приукрасился, новыми гадостями преумножился. Я же, к стыду своему, до души его достучаться не сумел, не имея на то довольно сил и времени. Может, кто и скажет: на то воля божья была. Да только я-то про себя знаю — не сумел. От чего и случилась для всей Святой Руси великая радость несказанная. И - несказанная, и — несведомая. Окромя меня да ещё одного человека на Святой Руси никто не знал, не ведал — какова "чаша кровавая" нам предназначена была.

Плаксень сей, как и большинство людей моих из Рябиновкой вотчины, перебрался со временем ко мне во Всеволжск. Но в кругу новых сотоварищей своих проявил он в полной мере и злобность, и лживость, и иные таковые же душевные качества. Наконец, учинив особливую шкоду противу воспитателей отроков, устремился он более всего избежать положенного наказания. Для того спрятался на судах проходившего купеческого каравана. А будучи корабельщиками обнаружен, слёзно просил их не выдавать и увезти в края дальние.

Как стало мне позднее ведомо, с караваном купцов кызылбашских прошёл он по Волге. В низовьях же был продан другим купцам — самаркандским. Так и ушёл он в Самарканд, и след его на многие годы затерялся.

А ныне вот сошлись вести из разных мест, и могу про дела его далее рассказать.

Переменив пару раз господ своих, Плаксень попал рабом в один из караванов, что ходят ещё далее на восток, в страну Сун. Дорогою новый владелец его уступил мальчишку местному князьку. Плаксень волосом рус был, что в местностях тех есть редкость немалая. Вот и купил местный князёк уродца для забавы. Забава же состояла в подарке сего отрока другому местному князю из народа монгол, из племени тайчиутов — Тартугаю-Кирилтуху. Подарок же сей был с издёвкой.

По преданию, Алан-гоа, праматерь сего народа, родила пятерых сыновей, причём троих младших, которые и числятся родоначальниками собственно монголов ("нирун") она родила в блуде, уже после смерти мужа. Когда же двое старших её сыновей стали стыдить свою вечно беременную матушку-вдовицу, то она им отвечала:

— Вы, двое сыновей моих, Бельгунотай да Бугунотай, осуждали меня и говорили между собой: "Родила мол, вот этих троих сыновей, а от кого эти дети?". Подозрения-то ваши основательны. Но каждую ночь, через дымник юрты, в час, когда светило внутри погасло, входит ко мне светло-русый человек; он поглаживает мне чрево, и свет его проникает мне в лоно. А уходит так: в час, когда солнце с луной сходится, процарапываясь, уходит, словно желтый пес. Что ж болтаете всякий вздор? Ведь если уразуметь все это, то выйдет, что эти сыновья отмечены печатью небесного происхождения. Как же вы могли болтать о них как о таких, которые под пару простым смертным? Когда станут они царями царей, ханами над всеми, вот тогда только и уразумеют все это простые люди!