Зверь лютый. Книга 8. Догонялки

Я здесь — "нелюдь". Чужак, выскочка, попаданец... Есть много слов. Но суть одна. Суть простая — не "наследный государь".

Макиавелли даёт несколько советов таким, не "от дедов-прадедов" правителям. Смысл которых очень прост: "все обиды надо наносить сразу". Уничтожить максимальное количество потенциальных противников одномоментно, в одной большой бойне. А потом спокойно проявлять милость, уменьшая количество жестокостей.

Мне хуже: я не вижу своих противников, я не понимаю — кто из туземцев скоро им станет. Аутизм у меня. Да я их просто не различаю! Одетых в серо-коричевое, бесформенное, кудлатых, бородатых под глаза — мужиков. Чуть более светлых, но тоже вполне бесформенных, замотанных по самые глаза — баб.

Поэтому всех — "пропустить через грохот". Максимально быстро, достаточно резко. Выявить таланты. Хотя бы — талант подчинения, покорности, дисциплинированности, исполнительности. "Сказано — сделано". Мною — "сказано", тобой — "сделано". И — талант "непокорности". Таких — в "избоину".

* * *

Уже лежал снег, как однажды вечером на дворе бурно, явно на чужого, залаяли собаки. Прибежавший дежурный воротник Хохрякович несколько растерянно сообщил:

— Боярич, эта... тама... ну вот такой!... Вот те крест! Тебя ищет.

"Вот такой!" и вправду был велик ростом и широк в плечах. Особенно, в куче своих шкур. Однако, стоило ему смести снег с бороды и усов, да снять шапку...

— Опа! Могутка! Ты ли это?! Давай, разоблачайся. Домна, помнишь проводника моего? Сообрази-ка гостю с морозца чего горяченького. Сбитень будешь? Ну, садись, гость дорогой. Рассказывай как живёшь-можешь.

"Ладно ль за лесом иль худо

И какое в дебрях чудо".

Ещё одна моя "догонялочка" пришла. Ростом — самая большая.

Могутка, наш проводник из "отравительской веси", у которого я вытащил из памяти и показал смерть его матери, сирота-приёмыш из неизвестного народа, выросший в могучего охотника в маленьком лесном селении. И полгода не прошло, как он привёл нас с Ивашкой, Николаем и Марьяной сюда, вот к этой Пердуновке, где тогда был ещё владетелем дед Перун. Потом довёл до Рябиновки, где тогда был ещё живой управитель Доман. Из-за соли для Могутки я тогда с Доманом и сцепился. И понеслось... Поленом по голове, поруб, раскачка Храбрита, "убийца зятя — приёмный сын"...

Да уж... Как интенсивно я здесь живу! Времени-то всего чуть, а наворотил уже кучу всего. И всё равно — не успеваю. Быстрее надо. Быстрее взрослеть, быстрее людей собирать, быстрее печки белые делать...

Ванька! Эти слова — как тот замок древненовгородский: узлом завязал, в дырку пробкой заткнул и пробку заподлицо срезал. Потому что вытаскивать такие задачи на передний план...

"Торопыжка был голодный

Проглотил утюг холодный".

"Утюг" должен быть горячий. Иначе — толку не будет.

Могутка притащил здоровенный мешок и начал доставать из него разные вещи:

— Вот, стал быть, дозволь поклониться тебе лисой доброй. Матёрый лис был. Вона, аж седину в шкуре видать. Неделю, почитай, в лесу сидел, поджидал, разбойничка рыжего. Прими, боярич, не побрезгуй. А вот — зайчишек набитых пяток.

Хороших зайчишек Могутка взял. Это, насколько я понимаю, заяц-беляк. Мех снежно-белый, кроме чёрных кончиков ушей. У русака такого чистого белого окраса не бывает.

— А вот, медку лесного бочонок маленький. Не обессудь, господине, нету ныне более. А вот... сеструха с соседками вышивала. Запомнили-то бабы наши, что ты плат на голове носишь да вяжешь его по-своему. Вот и вышили скатным жемчугом как запомнили. Прими, Иване, от чистого сердца. Ты уж прости ежели мы чего по скудоумию своему... Мы ж люди лесные, вежеству необученные, ежели что не так, прости неразумность нашу...

Что такие учтивые речи даются Могутке с немалым трудом — хорошо видно. Аж пот на лбу выступил. Кто-то его учил, кто-то эту торжественную речь ему придумал да заставил наизусть выучить. Уж не сестра ли его?

Вспомнилось, как дрожала над её горлом заточенная до бритвенности, первый раз взятая в руки, моя половецкая шашечка. Как хотелось просто отпустить клинок, чуть ослабить хват, чуть мизинчиком потянуть... Как сминалась в моей руке грудь этой женщины, затаившей дыхание, не рискующей даже взглянуть мне в глаза.

"Зверь Лютый". Там это первый раз прозвучало.

Во, уже есть про что и мемуары писать. Но — а с чего он так? Подарки, поклоны... Расставались-то мы с ним без поклонов-прогибов, по-товарищески.

— Могута, давай по делу. Коротко суть.

— Эта... А чего — не любы подарки? Дык мы ж... ну... нет богачества-то. Откуда?

— Любы. Спасибо. В чём беда?

— Да уж. Экий ты, Иване... прозорливец. Я ж помню: как я с отседова-то уходил, ты ж мне и припас дал, и сказал-то на дорогу: "Нужен буду — найдёшь". Вишь ты как. Будто знал. Вот меня, стал быть, и того... ну... прислали. Просить, стал быть. Ну, я вот и пришёл. Подарки-то как? Угодили? Или — так себе?

— Могута! Кончай. Говорун из тебя... Дело давай.

Могута ещё дважды пытался переключиться на подарки. Из чего я понял, что подарки собирались большой командой и сопровождались бурным обсуждением. Что были разные мнения и он очень переживает — правильно ли он отдал, "по вежеству" ли, и те ли слова сказал, потому как в лесу-то он, конечно... но вот слова всякие, или там подношения с поклонами...

Я уж собрался его побить. Но, наконец, охотник прорвался через дебри своих междометий и изложил, хоть и петляя как пьяный заяц по сугробам, суть проблемы.

Наше посещение "отравительской веси" было катастрофическим. Хуже набега поганых. Только что — не сожгли. Но мы перебили почти всё взрослое население.

Главной причиной, как я теперь понимаю, был мой собственный страх. Наскочить в глухих лесных дебрях, не понимая, как тут вообще ходят и живут, на попытку разбоя со стороны туземцев. А потом — на попытку отравления... Два подряд смертельно опасных наезда. А в обжитые места не сунешься — там сыск идёт по золоту смоленской княжны... Вот я с перепугу и угробил такую кучу народу.

Наверняка можно было как-то... Мягче, что ли.

Мы с Могуткой и остальными ушли, а соседи с недалёкого хутора тут же заявились в беззащитную весь. Не для — "пограбить", а для — "похолопить". Слов таких сказано не было, а по факту дело было сделано. Кого — побили, кого — добили, баб с девками — изнасиловали. Жильё, майно и скот — приспособили под себя.

Тут из леса вышел вернувшийся из похода Могутка. Точнее — не вышел. Он же охотник, а не воин. Углядев с околицы произошедшие за время его отсутствия изменения, он устроил на новоявленных рабовладельцев охоту. И остался один. Один-единственный мужик, пара битых подростков и штук десять баб от 12 и старше. Половина: свеженькие "новобрачные поневоле". Ещё десятка четыре детишек.

Кони, скот есть, дома стоят, нивы колосятся... Хозяйство в обоих селениях — на мази. Живи — не хочу. Точнее — не могу. Потому, что мужиков нет. Сестра этого Могутки оказалась толковой бабой и сделала невозможное: местные и пришлые не перегрызлись между собой, а, простив друг другу обиды, попытались справиться с образовавшимся хозяйством. И это им почти удалось: скот не потеряли и хлеб сжали. Даже часть обмолотили. А дальше — труба. Дальше смерть. Сперва холодная, потом голодная.

Дров они запасти не смогли — сил не хватает. На хворосте долго не проживёшь — собирать замучаешься. Сена нормально не накосили, осеннюю рыбалку с поколкой — пропустили. Наконец, стал санный путь, и по замёрзшим болотам вот-вот появятся торговцы. А такая ущербная, беззащитная весь — ну просто очевидная добыча. И для разбойничков, и для работорговцев. Или — сама в зиму вымрет.

Единственная защита для такой общины — сильный покровитель. Боярин. Из бояр, которых пейзане знают, первым вспомнили самое недавнее имя — Марьяна Акимовна Рябина. Вот Могутку и послали посмотреть — как в Рябиновке дела и примут ли их тут, христа ради, от голода и холода спастись.

Я ж говорил: мир — сущность очень связная. В одном месте дёрнешь — из другого такое толпами вылетит...

— А зачем вам спасаться? Я ныне владетелем признанный сын. Селище это — моё. Давай-ка я тебя повожу да что тут у меня — покажу. А ты прикинь — не пойти ли вам всей весью ко мне в вотчину?

Весь следующий день я показывал Могуте селение. И избы поставленные, и заимку, и кирпичный завод. А Ивашко с Николаем, Потаней и Хрысем собрали обоз в два десятка саней. Край не ближний, но пока снегопады не пошли, можно быстро обернуться.

Могутка чесал в затылке, вздыхал, но предложение принял: вся "отравительская весь" вместе с остатками семей "рабовладельцев-неудачников" со скотом, хлебом и майном переехали ко мне в Пердуновку. "Похолопились".

Новосёлок из "отравительской веси" пришлось сразу прогнать через санобработку — вшей они, всё-таки, навезли. Но бабы были настолько замучены и испуганы, что и стрижку-брижку перенесли без серьёзного нытья. Вот Меньшак очень разозлился — столько женщин, а его клиенток нет — все беременные.

Приток новосёлов, точнее — новосёлок, решил ещё одну мою проблему — заселение новостроек.

Это заселение... такая смесь заморочек получилась... Из дурацкой экономики, изуродованной демографии, исконно-посконных обычаев, общехомосапиенской зависти с обезьянничанием и моего личного во всём этом... Как на Руси говорят — ни-уха-ни-рыльства. Но об этом потом.

И тут пришло Рождество Христово. Самый чистый, самый детский праздник. Время надежд. Когда ещё не знают, что для исполнения мечты нужны и терновый венец, и Голгофа.

На Рождество все собрались у Акима в Рябиновке. В лучшей одежде, с подарками.

Но самый главный подарок себе — я сам сделал. Лестницу в Рябиновкий поруб! Полгода меня эта хрень мучила, и вот — сделал-таки! Широкая, ступеньки — доски, а не палки какие-нибудь. На брусочки поставлены, на чопики посажены, сверху к боковинам — крюки для устойчивости, снизу подкосы для крепости...

Красота! Поставил, а потом за вечер три раза сбегал — порадовался.

Я ещё не знал, что эту лестницу украдут через три дня. Конюхи. Им с неё сено в конюшню закидывать понравилось. После моего крика они вернули лестницу на место. И снова украли через неделю. Мне пришлось сделать ещё три таких же. И для своих в Пердуновку — тоже.

Зря говорят, что наш народ к хорошему не восприимчив. Очень даже. Особенно, когда и — "хорошее", и — "плохо лежит".

Пока возился, пока гостей встречали — уже и вечер прошёл.

Сказочный, святочный сизый сумерек потемнел, стал ночью. Спели псалом. Аким заставил всех ходить в два паровозика навстречу друг другу. Называется знакомо: катавасия. Первое в литургическом году песнопение "Христос рождается...".

Аким ещё днём важно и старательно почитал всем с выражением из "Царских Часов", а к моему появлению переключился на литургию Василия Великого. По канону шпарит:

"Путь Твой в море, и стезя Твоя в водах великих, и следы Твои неведомы. Как стадо, вел Ты народ Твой рукою Моисея и Аарона".

Так вот откуда Пушкинское:

"Там, на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей"!

Не хочу я, чтобы мой народ вели "как стадо". Я лучше сам, своей рукой. И "стезя в водах"... Мы тут как-нибудь... по-сухопутному.

Наконец, и звёзды выглянули. "До первой звезды — нельзя". А теперь можно — пошли кушать сочиво.

Народ веселится, смеётся, радуется. А мне из Бродского вспомнилось:

"Представь трех царей, караванов движенье

к пещере; верней, трех лучей приближенье

к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал

(Младенец покамест не заработал

на колокол с эхом в сгустившейся сини).

Представь, что Господь в Человеческом Сыне

впервые Себя узнает на огромном

впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном".

"Бездомный в бездомном"... Похоже на меня самого. Или — на слоган капитана Немо в его "Наутилусе": "Подвижный в подвижном".

Я улизнул от общей веселящейся толпы и залез на крышу Акимовского долгостроя. Ровный, нетронутый снег. Девственный. По нему даже ходить жалко. Опустился на колени, закутался по-плотнее в полушубок. Снизу от реки полыхнуло пламя. Аким расщедрился: выкатил бочку смолы. Теперь высокий костёр и освещал, и веселил людей.

Женский визг и смех чуть приутих, заиграли музыка. На льду реки выстроились две стенки — мужская и женская. Начали по очереди наступать друг на друга под припевки. Потом развернулись кольцами хороводов.

Над плясками, частушками, над смехом и пламенем — огромное чёрное небо. Очень чёткий, крупный рисунок созвездий. А вот и Большая Медведица. Как тогда.

Ровно год назад я лежал связанным в дровнях. Смотрел вверх и видел такое же небо. Меня везли на казнь, меня везли по "Святой Руси", меня везли в 12 веке. А я ничего этого не понимал! Даже представить себе не мог.

Господи! Какой же я был глупый! Совершенно не... от мира сего. От этого мира — совсем. Сколько же всякого разного обрушилось на мою бедную голову за этот год! На мою душу.

В памяти всплывали картинки столь недавнего прошлого. Юлька, плачущая над моими зубами, расширяющиеся зрачки Хотенея, обнаружившего под платьем мою голую кожу, остановившиеся зрачки Фатимы, возмечтавшей меня убить. Заплывшие, после изнасилования и комаров, глаза Марьяши. Тоскливо-внимательные глаза смоленской княжны. Остекленевшие, чудовищно расширенные глаза Елнинского "россомаха". Глаза Фанга сквозь полотна бинтов, когда он рассказывал о древней руси. Затуманенные глаза Трифены после "посещения царства божьего"...

Глаза, в которые я смотрел. Глаза, которые смотрели в меня. "Бездомный в бездомных"...

Я хмыкнул про себя. Можно сказать, что я вышел на второй уровень. Как в какой-нибудь компьютерной игре.

Боже мой! Когда-то были компьютерные игры, стрелялки, бродилки... Какой-то совершенно чужой для меня теперь мир.

А здесь... Здесь не уровни, здесь, как в аду — круги. Первый был у Юльки в избушке. Где с меня слезла кожа. Где я был просто истекающим гноем куском мяса. Выжил, дорос до уровня хомосапиенса "не-дохлус вульгарис".

Потом был второй, в Киеве. "Орудие говорящее", рабёныш-игрушка. Там я тоже много чего потерял.

"Первая брачная ночь лишает невинности и избавляет от иллюзий" — русская народная мудрость.

Но кое-что — осталось. Не только жизнь, но и мозги, и свобода.

Был и третий круг. Квест Буратины. Не столь уже наглого и самоуверенного, но ещё вполне глупого, "деревянного". Беглый холоп. Отброс из отбросов. Буратино убегающий — кукла взбесившаяся. Убежал, добежал, спрятался.

Попал в "четвёртый круг". Снова другой социальный статус, иное душевное состояние. Есть семья. Хоть я им и ублюдок. Есть команда. Хотя я им... сопляк-колдун? "Мудрый ребёнок"? Главное — есть люди, которых я называю "своими". И которые так же думают обо мне.

Этот мир уже не пытается меня постоянно уничтожить. Только — изредка. Но жить здесь уже можно. В этот "круге" этой моей второй жизни. Всё становится понятнее, устойчивее, спокойнее. Меньше героизму — больше толку.