Вторую книгу — "Тополиную страну" — Димка прочёл уже во время плавания. Тоже про мальчишку, который приехал на каникулы в прибрежный посёлок, прославленный своими тополями, тоже изданную в 1976 году, и даже написанную тем же автором. Но её дал ему Лис, то есть это была уже книга из совсем другого мира, и различия тут буквально бросались в глаза. "Тополиная страна" была тоньше — 308 страниц — на какой-то сероватой бумаге и с иллюстрациями, уклонявшимися в абстракционизм, по мнению Димки откровенно халтурными. Содержание же её заставило его... задуматься. Вроде бы всё то же — знакомство с компанией местных ребят, лодка, озеро, всякие приключения... Только вот тут по его мнению как-то слишком много места отводилось взаимоотношениям со взрослыми (и ладно бы, но они тут всегда были правы!) а местные ребята, напротив, оказались какими-то хулиганами. То залезут в чужой сад, то на заброшенную водонапорную башню (где, понятно, едва не убьются), то нахамят бабушке героя... А под конец и вовсе попали на своей лодке под теплоход, а потом и в больницу, чего главный герой счастливо избежал, потому что остался дома...
Не то, чтобы вся эта история казалась Димке надуманной — в реальности она вполне могла кончиться куда как похуже — но был в ней такой назойливый рефренчик: сиди дома, радуй взрослых своим послушанием, а не то покалечишься. И ведь вроде бы та же история, тот же автор, — только вот мир совсем другой. Притом Лис искренне любил эту книжку и говорил, что в его мире она очень известна — о чём, впрочем, говорил и тираж: миллион экземпляров, восьмое издание... И вроде бы и книжка была вовсе не плоха — читать её было интересно, герои её Димке нравились. Только вот по прочтении оставался такой осадочек, вроде бы и не противный даже, но навязчивый: приключения для дураков.
Не то, чтобы дома Димке не попадались такие вот нравоучительные книжки — напротив, их было большинство, но там они с ходу отпугивали его своей простодырой дубовостью. Эта же походила на торт с протухшим кремом: на вкус вроде бы объедение, а потом посреди ночи прямо морская болезнь навалится, с тошнотой и всем прочим. Пожалуй, одной этой книжки хватило бы, чтобы ССК в мире Лиса подошёл к печальному концу. И ведь автор-то явно ничего такого не хотел, напротив, изо всех сил боролся за мораль подрастающего поколения...
Вот именно это и страшно, подумал Димка. Когда хорошие люди с хорошими намерениями пишут хорошие книжки, от которых потом хочется блевать. И сами не понимают, почему. Или понимают, но уже поздно...
Он думал об этом почти всё время. Особенно когда не мог уснуть. Раньше, дома, всё было просто. Был Советский Союз — один, родной, правильный. Были враги — американцы, натовцы, всякие там империалисты. Были друзья — Куба, Вьетнам, Польша... Было ясно, кто хороший, кто плохой, куда идём и откуда пришли. Димка не считал себя наивным — он понимал, что не всё вокруг идеально, видел очереди, дефицит, слышал, как папа ругает тупое начальство, а мама вздыхает над пустыми магазинными полками. Но всё это было внутри, своё, поправимое. А система в целом — правильная...
Теперь же он был в мире, где в одной компании могли собраться ребята из шести разных СССР, и каждый рассказывал своё.
Игорь, 1955 год. Мир, где война не кончилась в сорок пятом, а затянулась на десятилетия. Где советские солдаты стоят на Висле, а папы Игорь никогда не видел — тот погиб в пятьдесят втором, в каком-то городе с немецким названием, который Игорь выговаривал с трудом. Игорь не жаловался. Он вообще почти не говорил о войне. Но когда Димка спросил, не хочется ли ему жить в другом, мирном времени, Игорь удивился:
— Это и есть мирное. У нас уже десять лет никто не бомбит города. А то, что там где-то стреляют — так это ж враги, их стрелять надо...
Димка тогда промолчал. Ему стало стыдно. У него дома война была историей, чёрно-белыми фильмами и редкими рассказами деда. У Игоря — жизнью. И при этом Игорь не считал свою жизнь несчастной. Он считал её нормальной...
Потом Вадим, 1978 год. Димка сначала подумал, что это почти его мир — ну, разница всего в пять лет... Но Вадим рассказывал про школу, где учителей вызывали "на ковёр" за недостаточное воспитание патриотизма, а в пионерском лагере каждый вечер политинформация. Димка поморщился — у них такого не было, точнее было, но не так. А ещё Вадим упомянул, что у них в Союзе казней нет, только расстрелы за особо тяжкие — и Димка вообще перестал понимать, о чём речь. Оказалось, в мире Вадима отменили мораторий на смертную казнь ещё в пятидесятых, и теперь её применяли чаще. Димка спросил: за что? Вадим пожал плечами: измена Родине, шпионаж, крупные хищения в военное время... "А у вас сейчас война?" — спросил тогда Димка. "Ну да, с НАТО", — ответил Вадим. — "Тихо так, без бомбёжек, но война. То они наш самолет собъют, то их корабль на "неизвестную торпеду" натолкнется".
Димка тогда долго молчал. Потом спросил: "а ты вернуться хочешь?"
Вадим печально усмехнулся:
"Хочу. Там мать, сестрёнка. Отец на флоте, редко видимся, но хоть письма... А здесь... — он оглядел Столицу Волков. — Здесь хорошо, но не моё. Детские игры".
Димка кивнул. Вадима он побаивался — тот был большой, молчаливый, с тяжёлым взглядом. Но в этот момент понял: они одинаковые. Хотят домой...
Потом Илья, 1999 год. Вот уж чей мир Димка понимал меньше всего.
Илья пришёл из Союза, которого не было ни в одном учебнике. Народный Союз Демократических Республик — НСДР — возник после распада СССР в девяносто первом, но распался не до конца, собрался заново, только уже без Прибалтики, без Украины, без Кавказа... Илья плохо объяснял политику — он вообще был технарём, тащился от своих планшетов и ноутбуков, которых в Димкином мире просто не было. Но когда Димка спросил про жизнь, Илья вдруг помрачнел.
"У нас магазины ломятся, — сказал он. — Всё есть, не как у вас. Джинсы, жвачка, импортные кроссовки. Телевизоры цветные, видики... Даже компьютеры, если есть бабки. А бабок-то у многих и нет. И работы нет. Отец на заводе полгода зарплату не получал, а потом завод закрыли. Мать в трёх местах убирается. А раньше, говорят, всё было по-другому.
— Как?
— Не знаю. Я маленький был. Помню, в садике кормили хорошо, игрушки были. А потом вдруг стало не до игрушек. Все как с ума посходили. Бандиты везде объявились, на улицах стрельба, разборки. Мне гулять запретили. А то мало ли что. Говорят, у нас в городе даже маньяк орудовал какой-то".
Илья замолчал. Димка тоже молчал. Ему вдруг стало страшно. Не за себя — за свой мир, который ещё только подходил к 1973-му. Что там будет через двадцать пять лет? Такое же?.. Или даже хуже?.. Или, может быть, лучше?..
Он спросил у Метиса. Метис посмотрел на него с усмешкой: "А я откуда знаю? У нас вообще другой расклад. Мы Вторую мировую в сорок четвёртом кончили, с атомной бомбой на Берлин. Дальше — космос, сверхдержава, всё пучком. А в девяностых, говорят, у нас тоже трясло, но не так. Или так, но мы не в курсе, я в восемьдесят пятом уже здесь был".
Димка запутался окончательно.
Он попробовал представить: вот есть один Советский Союз. И пять его отражений, пять разных путей. В одном война не кончилась, в другом кончилась победой на полгода раньше, в третьем Союз развалился, в четвёртом устоял, в пятом... Он сбивался со счёта.
И все эти ребята — пионеры. Настоящие, с галстуками, со значками, с "всегда готов". Но готовы к разному. Игорь — к войне с империалистами где-то в космосе. Вадим — к службе. Илья — к тому, что повзрослев придётся выживать самому, потому что государству на тебя наплевать. А Лис — Лис вообще уже не пионер, ему сорок пять, и он давно не верит, что где-то есть правильный СССР, куда можно вернуться...
"Ты чего такой кислый? — спросил Борька однажды вечером.
Они сидели на берегу, смотрели на закат. Димка долго молчал, потом сказал:
— Понимаешь, я думал: мы тут случайно. Ну, провалились, и надо вернуться. А теперь думаю: а может, мы не случайно? Может, нас специально сюда собрали, чтобы мы на всё это посмотрели и поняли?
— Чего поняли-то?
— Что нет одного правильного СССР. Что он везде разный. И что мы сами должны выбрать, в каком хотим жить.
Борька посмотрел на него с сомнением.
— Это ты к чему?
— К тому, — Димка поднял камешек и бросил в воду, — что если мы вернёмся — в наш мир, в 1972-й, — мы уже не сможем жить как раньше. Мы будем знать, что всё могло пойти по-другому. И может ещё. И нам придётся делать так, чтоб пошло правильно. А как — непонятно.
Борька помолчал. Потом сказал:
— А если не вернёмся?
Димка не ответил.
* * *
Он думал об этом каждый день. О том, что дом — не просто место на карте, а время. И что время ушло. Даже если он вернётся — пройдёт полгода, год, а там уже другой СССР, не тот, который он помнит. И он сам будет другой. Совсем.
Иногда ему снилось, что он приходит домой, а там сидит за столом мальчик с его лицом, в его одежде, и смотрит на него испуганно. И мама говорит: "Сынок, кто это?" И мальчик отвечает: "Не знаю, мам, наверное, ошибка какая-то".
Димка просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в потолок.
А днём он слушал рассказы Игоря про стройотряды, где они восстанавливали города, разрушенные войной, которая всё никак не кончится. И думал: вот у них есть цель. Им есть за что воевать и что строить. А у нас? У нас враг — собственное будущее, которое мы не знаем, как исправить...
Однажды он не выдержал и спросил у Игоря в лоб:
— Слушай, а ты не думал, что твой Союз — неправильный? Ну, война бесконечная, карточки, похоронки, разруха... Может, надо было по-другому?
Игорь посмотрел на него удивлённо.
— Как — по-другому? Сдаться, что ли?
— Нет. Договориться. Чтобы война кончилась.
— С кем договориться? — Игорь нахмурился. — С Гитлером? Он, знаешь, не очень договороспособный был. Его только убить можно было. Мы и убили. А те, кто остался, всё равно мечтали отомстить. И сейчас мечтают. С ними тоже не договоришься — они нас ненавидят. Не за то, что мы сделали, а за то, что мы есть.
— Но если так думать, война никогда не кончится, — возразил Димка.
— Не кончится, — согласился Игорь. — Потому что мир устроен так, что добру всегда приходится бороться со злом. Закон природы.
— А где гарантия, что вы — добро? Ты сам рассказывал, как вы Хельсинки в пыль разбомбили. Там что, детей и женщин не было? Одни солдаты? А тут вы прямо ангелами были? Побежденных не грабили, в спину не били, глоток пленным не резали?
Игорь улыбнулся. Не обиженно, а как-то снисходительно.
— Всякое бывало. На войне — ком а ля гер. Но ты к Хорунам сходи, и спроси у них, что они про нас думают и что им от нас всех надо. Когда они тебя в рабство сунут, ты быстро поймёшь, кто тут прав, а кто лев.
Димка не пошёл. Потому что понял: Игорь прав. Не в том, что война вечна, а в том, что это не вопрос выбора. Когда на тебя лезут злобные уроды, чтобы отнять всё, что у тебя есть, вплоть до свободы, а то и самой жизни, вариантов в самом деле нет. Надо брать в руки оружие и драться. Есть вопросы, которые нельзя решить красиво и без крови. Да, убивать людей ужасно. Но быть убитым — ещё хуже. И не всегда есть выбор между тем, чтобы драться или мирно отойти в сторону. Иногда приходится выбирать между плохим и очень плохим. И потом как-то пытаться жить с этим...
А потом он вспомнил Лиса. Который выбрал не воевать, а строить. И Метиса, который когда-то выбрал воевать, а теперь тоже строит. И "Аллу Сергеевну", которая вообще не выбирала, а просто взяла власть, потому что больше некому.
И Вальфрида, который тридцать лет назад выбрал бой и проиграл, но всё равно не сдался.
И Верасену, который каждый день выбирает страх, но идёт вперёд.
И понял: СССР — это не страна. Не строй. Не идеология. Это просто люди, которые оказались в разное время в разных обстоятельствах и пытаются поступать правильно. У каждого — своё "правильно". Игорь считает, что правильно защищать Родину с оружием в руках. Лис — что правильно кормить людей и строить дома. Вальфрид — что правильно помнить павших и чтить их память, даже если пали они за злое дело. Верасена — что правильно не сдаваться, даже когда страшно...
А что правильно ему, Димке?
Он не знал.
Но теперь, глядя на Белое Дерево и сжимая в руках своё копьё, он вдруг понял: эти вопросы — они и есть его дом. Не место на карте. Не время. А сам поиск ответов. И, может быть, это и есть то главное, что он унесёт отсюда.
Не карта. Не технологии. Не магия. А знание, что нет одного правильного СССР. Есть много. И каждый строит его сам. Каждый день. Каждым своим выбором...
Мальчишка недовольно мотнул головой, выбрасывая из неё мрачные мысли. Остров Белого Дерева был уже близко и теперь его хорошо можно было рассмотреть. Он очень походил на парк: редко растущие, явно земные высоченные сосны (такие в его мире называли корабельными) и ещё какие-то странные деревья, тоже высокие, узкие, цилиндрические, с очень плотной листвой, такие идеально ровные, словно каждое непрерывно подстригала целая армия садовников. Смотрелось всё это красиво, словно они оказались где-нибудь в Ливадии. Димка подумал, что тут-то уж наверняка кто-то живёт, — и, конечно, не ошибся...
* * *
Первым заорал впередсмотрящий на мачте — а всего через несколько секунд на берег острова хлынула волна странных... существ, много — наверное, несколько десятков. Светло-голубых, в темно-фиолетовых разводах — они делали их похожими не то на змей, не то на каких-то невероятных двуногих рыб. За спиной у них торчали крылья, как у бабочек, с такими же разводами, и Димка от потрясения едва не сел на попу. Он и представить не мог, что тут может быть что-то... такое.
Существа махали щитами, копьями и луками, и что-то весьма воинственно вопили. Но он, впервые тут, наверное, не мог понять вообще ни слова!..
Одеты туземцы были в стиле Виксенов — в весьма скромные по размеру желтенькие фартучки и бусы, намотанные, наверное, вообще на все места, где они только могли удержаться. Из заплетённых в множество косичек черных волос торчали острые кошачьи уши, морды туземцев тоже очень походили на кошачьи. Глаз их с такого расстояния ещё не получалось разглядеть, но Димке сразу же представилось, что они жёлтые, с узкими тигриными зрачками...
— Назад, назад поворачивай! — закричал опомнившийся Лис. — Они нас сейчас на клочки всех порвут!
— У них лодок нет, — неожиданно спокойно сказал Игорь. — И нападать они не собираются. Так... пугают. Оружие у них, кстати, фиговое.
В башке у Димки словно что-то щёлкнуло. Теперь он как-то вдруг увидел, что луки у туземцев слишком тонкие, явно самые простые — на такое расстояние они, пожалуй, даже не добьют. Копья без наконечников, просто длинные заострённые палки, а плетеные щиты какие-то... ажурные — декоративные скорее. Да не так уж туземцев и много — десятка два-три, никак не больше...
— У них крылья фальшивые, — сказал рассудительный Борька. — Да и сами они плюгавые какие-то...
