Мальчишка усмехнулся. Как известно, ёжик — птица упрямая, пока не пнёшь — не полетит...
— Примем водные процедуры? — предложил Борька.
Димка важно кивнул.
— Пропускать просто грех. Как мудро учит нас товарищ Чехов, всё в человеке должно быть чисто и прекрасно: и ухи, и пятки, и мысли.
* * *
Но, выйдя из ворот на берег озера, Димка глубоко вздохнул — и замер, словно его треснули по лбу. Несчастное озеро сейчас буквально бурлило — в нем купалось без малого две с половиной сотни ребят. Добрая сотня из которых на самом деле была вовсе никакими не ребятами. К тому же, никаких плавок и купальников здесь, по невежеству и недоумению, не знали, купались все нагишом — в том числе и девчонки. И не только купались, но и сидели на берегу, суша волосы, заплетали друг другу косы и так далее — и всё это не обращая никакого внимания на мальчишек!..
Димка почувствовал, что краснеет до пяток — жарко и мучительно. Сердце вдруг зашлось так, словно хотело выпрыгнуть из горла и ускакать за горизонт. Определённо, он помрёт прямо вот тут, не сходя с места. Что будет, несомненно, невыносимо обидно: мальчишке нестерпимо хотелось узнать, что вообще будет дальше. Кроме того, его трагическую и безвременную смерть наверняка никто не оценит — а кое-кто так прямо и скажет: "ну, наконец-то!.."
Димка вновь вздохнул. Доставлять такое удовольствие всей этой банде завистников и изуверов ему решительно не хотелось, так что он изо всех сил завопил и бросился в воду...
* * *
Если сына отмывая
Обнаружит мама вдруг,
Что она не сына моет,
А чужую чью-то дочь...
Пусть не нервничает мама,
Ну не всё ли ей равно.
Никаких различий нету
Между грязными детьми.
— продекламировал Юрка, наблюдая за девчонками, оттирающими друг друга самодельными мочалками из травы, и Димка усмехнулся. Сейчас ему было очень тепло — не снаружи, потому что он сидел на камне в чём мать родила, да и вообще был весь мокрый, а где-то внутри. Гибкие тела девчонок мельтешили, красиво, как во сне, мелькали поджарые животы, изгибы узких поясниц, бесстыдно голые попы, пятки... Машки там не было, но как раз её мальчишка и не хотел там видеть — с ней он мечтал общаться совершенно отдельно, лучше всего где-нибудь на необитаемом острове, где никто не будет их... отвлекать. Но и на бывших рабынь ему тоже очень нравилось смотреть — не только потому, что за эту неделю девчонки отъелись и вообще приняли нормальный девчонковый вид, но и потому, что без него ничего этого просто не было бы...
— Ну вот, а ещё не хотели купаться, пришлось чуть ли не ремнём их в воду загонять, — заключил свою мысль Димка.
— Важнейшим стимулом к развитию разума является попа, то есть, ремень, — с вздохом согласился Юрка.
— Да.
Улыбаясь такой риторике, Димка, наконец, поднялся на ноги. Он не отказался бы посидеть здесь ещё примерно вечность — но в животе у него вдруг зверски забурчало. Он пихнул босой ногой оцепеневшего Юрку.
— Хватит, одевайся. Дырку проглядишь. И вообще, жрать пошли, а то я прямо здесь помру...
* * *
Жрать Хоруны, как оказалось, не только любили, но и умели. По крайней мере, в погребе царского дворца Димка обнаружил здоровенную керамическую бочку, полную икры, — её тут добывали в горных реках. Икра, правда, была пересоленная — чтобы не протухла — и Димка заедал её здешним пресным мягким сыром, вроде адыгейского. Получалось офигительно вкусно. Сыра в погребе тоже нашлось много — и такого, и твердого, и даже с плесенью. Но вовсе не испорченного, а как раз специально заплесневелого и очень даже съедобного. Он почему-то отдавал орехами и Димка, поначалу воротивший от него нос, теперь лопал его с громадным аппетитом. Нашлось и копчёное мясо, и яйца, и даже молоко от местных скотов — похожее по вкусу на козье. Были здесь и овощи, и фрукты типа яблок. Димка подсознательно ожидал кокосовых орехов и апельсинов с мандаринами — но здесь они, как оказалось, не росли. Впрочем, невелика потеря...
Под столовую отвели "тронный зал", как окрестил это место неугомонный Юрка — самое большое помещение дворца, где когда-то заседал Мэцеё. Трон его правда — здоровенный, из черного дерева, щедро украшенный звериными черепами, когтями, клыками и разной прочей гадостью Димка отправил на костёр вместе со всем прочим хламом. Само помещение было сырое и темное — но зато в нём было прохладно. Как и в других домах Хорунов — вечно сырой от дождей, пористый, пропитанный водой камень сам себя охлаждал. Здесь, правда, кишели местные уховёртки и мокрицы, так что спать Хорунам приходилось в гамаках — но Димка бывал уже в рабских хижинах и поразился, какая там духота.
Вот же гады, в тысячный наверное раз подумал он. Заставили рабов выстроить себе хоромы — и поселили их чуть ли не рядом со скотами, в хлеву...
Лопал Димка, понятно, не один, а вместе с друзьями, группой Волков и местных товарищей. Экономить жратву Хорунов он не собирался, всё равно отсюда через несколько дней придётся уходить, а оставлять им припасы он и не думал. Уничтожить их он решил самым простым и естественным путём — путём съедения, тем более, что и Волки, и бывшие рабы призыв к усиленному питанию восприняли с громадным энтузиазмом...
— Хлеба хочется, — вдруг вздохнул Борька. — С сыровяленой колбаской. На худой конец горячей тушёнки или хоть котлет. Мороженого. Простой малины, обычной.
— Березового сока с мякотью, — немедленно добавил Юрка.
Борька взглянул на него без насмешки.
— А что? Я бы литра три сейчас точно выдул. Без мякоти, конечно, — он всё же улыбнулся.
— Зажрался ты, братец, вот что я тебе скажу, — Димка пихнул друга под столом. — Скоро золотой трон себе потребуешь, словно Цезарь какой-то...
— А у вас так бывает? — с интересом спросил Асэт.
Димка смутился.
— Нуу, у меня товарищи весьма скромные. По крайней мере, на стол в пурпурной тоге не лезут, и даже лавровый лист употребляют исключительно в суп.
— Я не трон, я к себе домой хочу, — неожиданно грустно сказал Борька. — Мне сегодня наша детская библиотека приснилась. Помните, в виде такой деревянной сказочной избушки с островерхой крышей, она сгорела потом?.. В первый раз я в ней где-то лет в пять был, а в последний — в одиннадцать. Казалось бы, давным-давно забыл нафиг — а теперь вот вдруг... Она стояла совсем далеко, на окраине города, у соснового леса, и туда надо было долго-долго топать с бабушкой. За книжками с картинками, потому что книжки с текстом мне были ещё малопонятны и сложны, — Борька вдруг слабо улыбнулся. — И вот, вдруг приснилась, и в таких подробностях, каких я наяву не помнил... Вплоть до текстуры дерева на крыльце и запахов внутри. Пыльной пересохшей бумаги, клея, полыни с улицы... эх, где мои пять лет, — мальчишка вдруг вздохнул. — Столько всего тогда было — а теперь забылось, и только во снах прорывается теперь...
Димка тоже вздохнул. Он тоже помнил эту самую библиотеку — из золотистых бревен, уже слегка потускневших, как любой деревянный новодел, на светлом оштукатуренном полуподвале с маленькими окошками. Это был, конечно, не домик, а два небольших пересекающихся корпуса, но не крестовидно, а ближе к одному концу...
— Я тоже там был, — сказал он. — Она стояла возле ЛЭП, а вокруг было несколько высоченных сосен с кронами в виде флагов, какие на ветру растут, — мальчишка помотал головой. Он уже не был уверен, что эти подробности ему не приснились. — А вокруг неё полынь росла и пахла...
— Да, она стояла как бы на просеке, — улыбнулся Борька. — Справа был густой сосновый лес, слева дома. А между ними — ЛЭП до горизонта. Я помню, как стою у окна и смотрю туда, и мне очень хочется туда пойти... К горизонту, в смысле. А в библиотеке был вестибюль с антресолями, на которые мне очень хотелось попасть, слева — кабинет директора или бухгалтерия — там на столе стоял арифмометр, прямо был зал с Взрослыми Книгами, то есть, с книгами для Больших Мальчиков, а слева — большая двусветная комната с детскими. Их я почти уже не помню, только то, что состояли они в основном из картинок, — мальчишка ещё раз вздохнул. — Самая любимая из них называлась "Мишка и друзья", но я совсем уже забыл, о чём она... Ещё была совершенно душераздирающая история о мальчике, который вдруг уменьшился в размере, в честь чего его зачем-то засунули в чашку чая и начали размешивать ложкой... — Борька вздохнул. — Эту книжку я видел ещё раньше, года в три-четыре. Кажется, это была вообще первая книга, которая произвела на меня какое-то впечатление, и не сказать, что положительное, — она меня напугала, как крутой роман про людоедов, — мальчишка помолчал. — А во сне я вдруг в эту библиотеку вернулся. Ведь прямо наяву всё было — и запахи, и ощущения от книг, которые держишь в руках, и летний теплый пыльный ветер... — он нахмурился и замолчал окончательно.
— Мне иногда снилось, что мы переезжаем в какие-то совсем странные квартиры — то в нише под скалой, то под мостом, — вздохнул Юрка. — Тоже в таком возрасте, лет в пять-семь. Помню, что после переезда я начинал всё осматривать — и очень обидно было просыпаться...
Димка улыбнулся.
— Мне сегодня снился какой-то особняк купеческий — ну, знаете, такой весь с диванами резными, с зеркалами... Только в нём не купец совсем жил, а... — мальчишка закрыл глаза, пытаясь вспомнить сон... и вдруг вздрогнул, словно наяву вновь увидев этого "волшебника", Ооля. И сон, честно говоря, был не очень-то похож на СОН, слишком уж там всё было реальным. И он — почти уже взрослый парень, пионер! — откровенно боялся того, что мог там услышать...
— Знаете, быть вечно юным конечно хорошо, но юноша, не достигающий в своем развитии права называться мужем, а девушка женщиной... Это печально, — вдруг сказал Асэт. — Зрелость обладает не меньшими преимуществами. И, что более важно, она естественна для правильного хода вещей.
С этим никто не стал спорить. Завтрак закончился.
* * *
Когда почти все местные разошлись, Димка плюхнулся на пол, пытаясь вспомнить, что же именно ему снилось — просто назло своим страхам. Но сделать это ему так и не удалось. В зал ворвался загорелый мальчишка, на вид всего лет тринадцати, в подпоясанной верёвкой серой тунике и легких сандалиях. Из-под гривы спутанных русых волос смешно торчали оттопыренные ухи. Тем не менее, всем своим видом он показывал, что знает себе цену.
Димка вздохнул. Турени Лийк был при Хорунах кем-то вроде главного раба — как ни дико такое звучало для пионера. Но Хорунам заниматься хозяйственными мелочами было влом, поэтому они назначили над рабами как бы старосту. Тоже под мороком, конечно, но наделённого властью. Мелкой, понятно, но тем не менее. Турени освободили вместе с прочими, но вот на его манеры это повлияло не особенно. Он по-прежнему пытался всеми командовать — и регулярно за это огребал. Вот и теперь...
— Господин, прошу вас, накажите Асэта, — попросил он, предварительно бухнувшись на колени. — Я ему "поклонись!", а он меня — в живот. Ногой. И потом я минуту дышать не мог.
Димка вскочил. Ему страшно захотелось треснуть Турени по башке — и он с большим трудом сдержался.
— А кто ты такой, чтобы тебе все кланялись? — гневно спросил он.
— Я главный управляющий, господин, — Турени старательно смотрел на ноги Димки. — Господин не обязан думать, откуда на его столе еда, но я обязан. А теперь никто не желает работать. Никто даже не желает оказывать почтения.
Димка вздохнул. С таким вот ему ещё не приходилось сталкиваться. Он даже и представить не мог, что вообще бывает такое — раб, желающий власти над другими рабами...
— Слушай, а тебе самому не противно? — спросил он. — Вот это вот всё? Стоять на коленях, называть пацана, который раз в двадцать тебя младше, "господином"?
— Почему должно быть противно? — удивился Турени, всё ещё не поднимая глаз. — Противно бывает глупцам. Умные сразу же приняли ситуацию, поскольку понимают, что служение сильному — это привилегия!
— ЧТО?! — Димке показалось, что он ослышался.
— Служить сильному господину — это не унижение, а честь и залог стабильного и счастливого будущего, — спокойно пояснил Турени.
Димка закатил глаза под лоб. Ему захотелось спросить "ты что, так всерьёз думаешь?" — но вопрос был бы риторический. Именно так Турени и думал.
— Служить ты никому не будешь, — с мстительным удовольствием сказал он. — Дня через три, через неделю — в общем, когда вернутся ребята — мы уйдём отсюда в Столицу. А этот город поганый спалим нафиг.
— Столица — хорошее место, господин, — Турени даже ухом не повёл. — Даже лучше этого. Но еда будет нужна и там. А люди ленивы, они не любят работать. При гипнозе хотели. Но чтобы заставить работать их теперь, вам понадобятся плети.
Димка рывком отвернулся. Он чувствовал, что если будет смотреть на подобострастную — и притом алчную! — рожу Турени хотя бы ещё миг, то просто влепит в неё с ноги, а это было бы... как-то уж слишком по-хоруновски.
Чтобы хоть чем-то занять чесавшиеся руки, Димка вытащил из кармана расчёску и принялся причёсывать свои отросшие тут лохмы — которые, правду говоря, отчаянно в этом нуждались...
— Я понимаю, господин, что вам это неприятно, — продолжал журчать за спиной назойливый голос. — Это не ваше дело, вы не должны этим заниматься. Но, если вы позволите, я подберу людей, которые займутся этим. У меня есть на примете... вы меня слышите, господин?
— Да слышу я, слышу, — я же не уши причёсываю, — буркнул Димка.
— Так вот, господин, дело несложное. Мне нужен всего-то десяток плетей, и...
Мальчишка рывком повернулся на пятке.
— Ты что, совсем тупой? Для чего мы брали этот город? Чтобы тут вновь плетьми размахивали? Уходи отсюда, убирайся, и никогда впредь не приходи ко мне с такими... предложениями! — Димка понимал, что его понесло, что он говорит как какой-то оскорблённый помещик из фильма — но поделать ничего не мог...
Турени дураком явно не был, истово поклонился, натурально достав лбом до пола, потом попятился, как рак, и, не меняя позы, выполз наружу. Весьма предусмотрительно — если бы он развернулся, Димка придал бы ему ускорения посредством могучего пинка в зад...
— Смешно просто, как легко опознаются властолюбцы, — печально сказал Асэт. — Отвернись от их речей — и они уже в ярости. Посылай их вон — и они просто исходят пеной. А потом бегают, как угорелые, выясняя, кто донес о их "великих" планах. Тьфу!
— Ты хочешь сказать, что он просто притворяется покорным, а на деле хочет захватить город? — недоумённо спросил Димка.
Асэт прямо взглянул на него.
— Жажда власти заставляет дураков лгать.
* * *
Какое-то время они молчали. Димка ожесточенно грыз безобразно отросшие ногти — дурацкая привычка, но здесь, в этом мире без ножниц, полезная...
— Что это вообще было? — опасно высоким голосом спросил он. — Он больной, драфа не прочистила ему мозги или это я свихнулся?
Асэт вздохнул.
— Понимаешь, Димка, свобода имеет, как любая медаль или монета, и оборотную сторону: ответственность. Человек, считающий себя свободным, но не желающий отвечать за свои действия, слова, поступки — не свободен. Он остаётся рабом. И как любой раб, желает иметь своих рабов, оставаясь рабом других.
