— Что?..
Асэт рывком повернулся к нему. Лицо у него сейчас было донельзя мрачное.
— А то. По всему небу открываются здоровенные дыры в какой-то другой мир, оттуда летят какие-то гигантские медузы и всех жрут, — он передёрнулся. — И меня бы сожрали, но подо мной тоже вдруг портал открылся. И вот я здесь.
Димку тоже передёрнулся. Он думал, что хуже этого черного города уже ничего не будет, что он уже видел всё плохое, что только может быть... Нет, не всё.
— Ребята, может, у нас тоже — ну, после того, как мы сюда... — начал Юрка, но Димка тут же влепил ему крепкий подзатыльник.
— Заткнись! Нельзя так даже думать. Вообще. Совсем.
— Или что? — Юрка вскочил, обиженно глядя на него.
— С ума сойдёшь, — хмуро сказал Димка, глядя на него снизу вверх. — Сейчас наша задача — найти наших ребят, Серого с Тошкой и Андрюху. Ключ этот взять. Найти этого... как там его, чёрта... восприимца. Пройти с ним к Надиру. А оттуда — домой. Так что задачи будем решать по мере поступления. Конец. Точка. Всё.
— Ага, надо. А мы просто так тут сидим, — обиженно сказал Юрка. — Среди всего этого дерьма. Да решаем за местных, как им жить, а им это нафиг не надо...
— Мы ребят ждём, которые нам домой вернуться помогут... быть может, — хмуро сказал Димка. — А так-то — нафиг это всё, все эти местные разборки...
— Выходит, что и этот город не надо было брать? — не менее обиженно сказал вдруг Борька.
— Надо, — Димка хмуро взглянул на него. — Надо было, ребята. И надо что-то со всеми этими гадами делать, со жрецом этим, с Червём... Но потом вот — к чёрту, к чёрту! Хватит. Я царём тут быть не хочу, гадкое это дело оказалось. Мы — домой, а они пусть сами разбираются...
— И сколько нам здесь сидеть? — спросил Юрка.
— Пока ребята не вернутся, — жестко сказал Димка.
— А если никогда? — спросил Юрка уже опасно высоким голосом.
Димка прикусил губу. Думать о таком вот не хотелось — но приходилось...
— Неделю ровно будем ждать. На большее уже жратвы не хватит. Потом вернёмся в Столицу. Устроим там бывших рабов. Потом снова разойдёмся отрядами, искать Ключ и наших.
— Да не хочу я неделю здесь сидеть! — возмутился Юрка. — Я домой хочу. Понимаешь? Домой! И не в Столицу эту сраную, а... домой.
— А у меня дома больше нет, — зло уже сказал Асэт. — Всё, сожрали мой дом. Кончился он. Совсем.
На этом разговор угас и наступило молчание.
— Дом, — тихо повторил Димка. — У меня тоже теперь здесь дом. Я не выбирал его. Он сам меня выбрал.
Он посмотрел на свои руки — в мозолях, ссадинах, со сбитыми костяшками. Руки воина. Руки командира. Руки того, кто уже не сможет вернуться к прежней жизни, даже если Надир откроет ему дверь...
— Знаешь, Асэт, — сказал он, — я ведь никогда не спрашивал, откуда ты родом. Что у вас там было, до портального шторма.
— Было, — Асэт поморщился, словно от зубной боли. — Светлое царство. Так его называли. Тоже Фессилия. Государь Радий Первый. Мы строили города, возделывали землю, учили детей. У нас были законы, и эти законы защищали слабых от сильных. Всё было сметено в один миг безумия мира.
— А здесь?
— А здесь пришёл он, — Асэт сжал кулаки. — Мой тёзка. Асэт-советник. Он убедил государя, что без сильной армии мы не выстоим. Что нужно железо, пушки, порох... Что нужно воевать с Хорунами, пока они не раздавили нас. Юхан послушал. Он всегда слушал тех, кто говорил уверенно.
— И что?
— И мы проиграли, — Асэт разжал кулаки. — Хоруны были сильнее. У них был вождь, у них была злоба, у них была ненависть. А у нас — только пушки, которые стреляли один раз. Юхан погиб в первой же битве. Фессилия пала. А мой тёзка... он сбежал. В Город Снов, говорят. Продал свою душу за сытную еду и красивых девчонок.
— И ты его ненавидишь?
— Нет, — Асэт покачал головой. — Я его презираю. Ненависть — это страсть, это боль, это память. Ненавидят только сильных. А презрение — просто констатация факта. Он — ничтожество. И все его великие планы — ничтожество.
Димка смотрел на него и думал о том, что этот парень, высекающий из камня лица, видел гибель своего мира. И не сошёл с ума. Не озлобился на всех. Просто высекает статуи, чтобы память осталась...
— Ты сильный, — сказал он.
— Нет, — Асэт горько усмехнулся. — Я просто умею ждать. Камень учит терпению. Чтобы высечь лицо, нужно тысячи ударов. Тысячи. И если ты сорвёшься на тысяча первом — всё пойдёт прахом.
— И сколько ты уже ждёшь?
— Сто сорок лет, — ответил Асэт. — Или сто пятьдесят. Я сбился со счёта, когда понял, что мои друзья уже не воскреснут. Они ушли туда, куда не достаёт Надир.
— Куда?
— В ничто, — Асэт пожал плечами. — В то место, откуда нет возврата. Может быть, это и есть смерть. Настоящая.
* * *
— А знаешь, здорово всё же, что тут вокруг стена, — сказал вдруг Юрка.
Димка кивнул. В самом деле, едва стемнело, в джунглях начался обычный тут жуткий концерт. Но сегодня он звучал ещё страшнее обычного — казалось, вокруг города собралась вся здешняя нечисть. А может, в самом деле собралась — кто знает? В общем, мальчишка действительно был рад, что ворота в стене заперты, а на ней стоит десяток часовых. И будет стоять, сменяясь, всю ночь. Никто же не знает, где сейчас Хоруны, и что они там затевают...
Димка вздохнул. К вечеру небо затянули низкие, тяжелые тучи — они висели над головой, словно крыша, лишь на западе ещё оставался просвет чистого неба. Оттуда на лохматую изнанку туч падал тусклый коричневый свет. С другой стороны, на востоке, сгущался непроглядный мрак и в нём иногда беззвучно вспыхивали молнии.
Такие же тучи он видел и в первую их ночь в этом мире, и его охватило вдруг странное ощущение — словно всё, что случилось с ним потом, ему просто приснилось...
Беззвучная вспышка зарницы снова осветила лес, и Димка вдруг вздрогнул — ему показалось, что в его глубине белеет чья-то фигура. Человеческая. Или нет. Похоже, что странный вечерний гость и тут не оставил их в покое...
— Страшно тут, — сказал вдруг Юрка, подсаживаясь ближе к Димке. — Я как-то первоклассником ещё шёл ночью по аллее, где фонари не у тротуара стояли, а за деревьями, у забора, листва колыхалась, и за ней всё время казалось, что они движутся. И сам их свет, знаешь, такой синий, замогильный... Было страшно! Мне потом даже снилось, что я попал в какой-то странный город, где всё время идет дождь и живут ожившие электроприборы, мечтающие поработить человечество. В том числе и фонари, от света которых люди впадали в такой транс и превращались в идиотов.
— Придумаешь тоже... — буркнул Димка. — А спотыкаться о тени — не пробовал? Когда мы ещё в доме деревянном жили, мне каждый вечер приходилось нести воду от колонки очень осторожно — о тени можно было споткнуться. Наверное, туда и упасть можно было — но на моё счастье, тонкие они были, не пролезть. А то у меня дури бы хватило...
Юрка мотнул головой.
— Нет, спотыкаться о тени не пробовал, но довольно долго думал, что тени — это свет от уличных фонарей на стене. У меня над постелью был такой причудливый подвижный узор, завораживающий и немного страшный... А ещё я боялся упасть в отражение неба в луже. И дождя. Он пугал меня своей полной необъяснимостью — я никак не мог понять, как это с неба может падать вода. Правда, тогда мне было года три-четыре... А такие тени — они были от чего?..
Димка усмехнулся.
— Фонарь станционный на железной дороге. Киловаттник. Тени были... ку-уда там китайской туши...
Юрка вздохнул.
— Мне таких фонарей и таких теней не попадалось, к сожалению... А вот лампа на длинном шнуре как-то попалась — её мотало под ветром, и все тени вокруг двигались, довольно жутковато... Ещё бывало, что подходишь к фонарю — а он вдруг гаснет. Или загорается. Или идёшь по двору в темноте, и вдруг слышишь над головой стрекотание, как будто там огромный кузнечик сидит. Голову поднимаешь — а там лампа перегоревшая мерцает мутно-фиолетовым. Тоже было страшновато... — мальчишка широко зевнул. — Ладно, я спать.
Юрка скатился по лестнице и скрылся во дворце. Димка вздохнул, глядя на гаснущий закат. Хотя и знал уже, что делать этого не следует — настроение от этого портилось. И не просто так, а, так сказать, глобально. В голову начинала лезть всякая чушь о тщетности бытия — и мальчишка невольно улыбнулся, увидев, что Асэт остался. Одному тут было уже страшновато, а идти спать в сырой склеп дворца не хотелось...
Асэт, однако, тоже решил уходить, но остановился возле лестницы. Вид у него был смущённый.
— Что с тобой? — встревожено спросил Димка.
Асэт вздохнул.
— Прости меня. Меня сегодня что-то понесло. Наговорил всякого, поссорил тебя с другом...
— Да фигня, мы с Юркой помирились уже... — Димка тоже смутился. — Знаешь, я всё про Льяти думаю. Я тоже наговорил ему всякого... чего не надо было.
Асэт хмыкнул и вдруг быстро сел рядом с ним.
— Что-то ты слишком быстро передумал... почему?
— Он мне жизнь спас, — буркнул Димка. — Там, на стене. Ну, не жизнь, но без него мы тут не сидели бы... А я его... Как ты думаешь, он меня простит?
Асэт пожал плечами.
— Прощен может быть каждый, независимо от количества грехов. Главное — качество покаяния.
— Вот про это не надо, — буркнул Димка. — Я тебе ни кто-нибудь, чтобы на коленках ползать и прощение вымаливать. Если простит, то простит. Если нет... то значит нет.
Они помолчали. Джунгли зашумели под первым порывом предгрозового ветра, с востока донёсся раскат грома.
— Слушай, а я вообще правильно поступил, когда выгнал его? — с сомнением спросил Димка. — Или нет?
Асэт вдруг упруго поднялся, глядя на него сверху вниз. Выражение его лица уже нельзя было разобрать во мраке.
— Закон Чести очень прост: друзей не предают. Всё остальное — это лишь следствие из этого исходного правила.
* * *
Ночь опустилась на Безвозвратный Город неспешно, как всегда в этом мире. Димка сидел на ступенях пирамиды, глядя на звёзды. Борька и Юрка давно спали, утомлённые бесконечными спорами. Асэт остался — сидел рядом, молчаливый, как изваяние.
— Знаешь, — вдруг сказал он, — я ведь тоже иногда думаю о смерти. О настоящей смерти. О том, что будет, когда этот мир надоест и я просто... уйду. Говорят, что так можно.
— Я тоже иногда думаю о смерти, — буркнул Димка, почти что против воли. — Жизнь долгая, но в своём родном мире я всё равно состарюсь и однажды умру.
— И что ты думаешь?
— Ничего, — Димка вздохнул. — Я не знаю, что там. И, наверное, никогда не узнаю. Потому что не вернусь.
— Узнаешь, — спокойно сказал Асэт. — Рано или поздно это узнают все. Но не торопись. У тебя ещё много дел.
— Каких?
— Например, — Асэт посмотрел на него, — решить, что делать с пленными Хорунами. Ты не можешь оставить их здесь, но и взять с собой не можешь. А неделя, которую ты им дал, пролетит быстро.
— Я знаю, — Димка поморщился. — Я просто... не знаю, как правильно.
— Правильно — это когда никто не страдает, — сказал Асэт. — Но так не бывает. Всегда кто-то страдает. Даже когда торжествует справедливость. Страданий нельзя избежать. Это закон мира. Но можно сделать их меньше.
— И как же мне сделать их меньше?
— Отпустить их, — ответил Асэт. — Но не на волю — в изгнание. Пусть уходят на восток, за пустыню. Там нет людей, но есть вода и дичь. Они смогут выжить. И, может быть, через сто лет станут нормальными людьми.
— А если они вернутся?
— Поставь заставы на перевалах, — пожал плечами Асэт. — У тебя есть союзники — немцы, Маахисы, скоро будут Нурны. Этот мир можно контролировать. Не весь, но можно.
— Долгий план, — вздохнул Димка. — И сложный.
— А простые решения всегда ведут в задницу, — ответил Асэт. — Как и простые ответы на сложные вопросы.
* * *
Ночью, когда костры догорели и город погрузился в сон, Димка стоял на стене и смотрел на лес.
— Не спится? — Асэт подошёл бесшумно, как тень.
— Не спится, — признался Димка. — Всё думаю об этом... Ооле.
— О ком?..
— О том, кто мне приснился, — Димка поморщился. — Или не приснился. Сказал, что его зовут Ооль. Предлагал убить Льяти в обмен на исполнение желания.
— И ты?..
— Я отказался, — Димка вздохнул. — Но он сказал, что я пожалею.
— Не пожалеешь, — твёрдо сказал Асэт. — Потому что такие, как он, всегда врут. Даже когда говорят правду.
— Как это — врут, когда говорят правду?
— Они говорят только то, что ты хочешь услышать, — ответил Асэт. — Или то, чего ты боишься. А то, что случится на самом деле, — всегда другое. Ты хотел домой? Он бы отправил тебя домой. Но ты бы вернулся в мир, где никто тебя не ждёт. Где прошло тридцать лет и твои родители умерли. Где твоя страна исчезла с карты. Где ты — никто. Где чужие люди живут в твоей квартире. И ты бы не выдержал. Сиганул бы под поезд, как Анна Каренина. Или с моста. Или с крыши. Или просто забухал бы и превратился в бомжа, который по пьяни рассказывает бредовые истории о каком-то другом мире. А потом всё равно помер бы где-то под забором. Или угодил в психушку, где тебя лечили бы электричеством, пока ты в самом деле не чокнулся бы.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — Асэт мрачно посмотрел на него. — Потому что я сам думал об этом. Сто лет назад. И почти согласился. Потому что сил терпеть рабство больше не было.
— И что тебя остановило?
— Я понял, что мой дом — не там, — тихо ответил Асэт. — Мой дом — в памяти о тех, кого я любил. А память нельзя продать. Её можно только сохранить. Или потерять навсегда.
— Ты сохранил, — сказал Димка.
— Да, — Асэт улыбнулся. — И теперь я высекаю их лица из камня. Чтобы они остались здесь. Навсегда.
* * *
Димка и Асэт долго молчали, глядя на звёзды.
— Знаешь, — вдруг сказал Асэт, — я ведь тоже видел Белолицего. Не здесь, не в лесу. В Столице, когда пытался найти Асэта-советника.
— И что он тебе предложил?
— Вернуть Фессилию, — Асэт криво усмехнулся. — Воскресить всех, кто погиб. Сделать меня государем вместо Юхана.
— А ты?
— А я плюнул ему в лицо, — спокойно ответил скульптор. — И ушёл.
— Почему?
— Потому что он предлагал чужое, — Асэт посмотрел на свои руки. — Фессилия была не моя. Она была Юхана, и народа, который её создал. Я не имел права брать её себе. Даже если и очень хотел.
— И ты не жалеешь?
— Нет, — Асэт покачал головой. — Иногда мне снится, что я согласился. Что я сижу на троне, а вокруг — дрожащие люди, которые с ужасом смотрят на меня и боятся услышать то, что я сейчас скажу. И я просыпаюсь в холодном поту.
— Страшный сон, — Димку передернуло.
— Страшный, — согласился Асэт. — Но это не мой сон. Это сон того, кем я бы стал, если бы согласился. Тираном, который искренне верит, что насаждает Добро в полном Зла мире. Мечом и топором. Потому что столь великая цель оправдывает любые средства. И любой, кто не подчиняется ему — враг, даже не его личный, а его великой Идеи. Враг, которого нужно непременно показательно казнить, чтобы другим впредь было неповадно. И каждый день — костры на площади, во имя Добра, во имя Добра...
