Мы-то рванём, вдруг мрачно подумал мальчишка, — но ведь здесь так всё и останется. Две сотни ребят — а если с девчонками брать, то и все четыре! — так и будут киснуть тут, в Столице, под бдительным присмотром "Аллы Сергеевны". И не в этом даже дело, а в том, что они тут сила, способная решить вообще всё — смести к чертям поганым Хорунов, смести даже Хозяев, если взяться за дело с умом...
— Ну, как ты? — нетерпеливо спросил Борька.
Было видно, что он-то готов отплывать хоть сейчас... и все другие тоже. И я тоже готов, подумал вдруг Димка. Но не могу, вот ведь в чём дело... И их тоже отпустить не могу, потому что без них я тут вообще никто, ноль без палочки. А дело, хочешь, не хочешь, делать всё равно надо...
Блин, как же мне не хочется это говорить... но ведь придётся, потому что все уже смотрят на меня с недоумением, и решать надо прямо вот сейчас... а, была, не была...
— Нет. Я не поплыву, — сказал он, словно бросаясь в пропасть, — ощущение у него сейчас было именно такое.
— Испугался, что ли? — хмыкнул Юрка.
— Нет, — зло уже сказал Димка. — Просто отряд Метиса ушел уже неделю как. Нам его не догнать, даже если мы круглые сутки бежать будем. Да даже если догоним — то что? Нас трое, ну — десяток с Игорем и его ребятами. У Метиса три десятка, самых тут отборных. Да и вообще, это не вариант — со своими драться, даже с такими уродами вот...
— А что ты предлагаешь-то? — тоже зло спросил Борька. — На крыльях полететь? Вертолёт на дом вызвать?
Димка мотнул головой.
— Нет. Сами по себе мы тут никто и ничего не сделаем, только совсем растеряем друг друга в походе этом. Надо Волков поднимать. Вообще всех. Иначе ничего у нас не выйдет.
Борька присвистнул. Юрка откровенно покрутил пальцем у виска. Игорь смотрел напряженно и хмуро.
— Я-то не против, — наконец сказал он. — Но как? Народ собрать и речь толкнуть? Так пошлют тебя нафиг, вот и всё. В лучшем случае, десяток-другой ребят с нами пойдёт, а с этого нам пользы особой не будет.
Димка зло прикусил губу. Вот как поднять Волков, он и в самом деле не знал. Но сдаваться ему всё равно не хотелось.
— Так давайте думать, как. Больше-то тут всё равно некому.
— Метиса тут нет, и его армии тоже, — вдруг сказал Игорь. — Всего полдесятка наших бывших конвоиров осталось во главе с Ариком — но он не вояка совсем. Ну, и ещё сама "Алла Сергеевна" с гвардией своей — но это же девчонки, их можно вообще не считать. А нас тут десяток...
— Переворот хочешь провернуть? — хмыкнул Димка. Эта идея ему нравилась.
— Переворот провернуть вполне можно, — Игорь посмотрел на верхнюю платформу Столицы, на которой стояла всего лишь одна большая и прочная хижина — резиденция "Аллы Сергеевны". — Арика и Вадима связать, королеву нашу самозваную тоже... минут пять, наверное, продержимся, когда весь народ на нас с копьями попрёт.
Димка от злости хватил кулаком по песку. Поганое это всё же чувство — знать, что ты прав... и что больше никто тебя правым не считает.
— Делать-то нам что? — спросил он. Снова со страшной силой захотелось плюнуть на всё и рвануть в погоню за Метисом — но это выходила уже капитуляция перед "Аллой Сергеевной" и её клевретами, а на это мальчишка согласиться не мог.
— В лужу эту Аллу посадить, что, — сказал вдруг Юрка. — Все увидят, что она дура, и перестанут её слушаться.
— Юрк, ты гений, — ядовито сказал Димка. — Вот прямо сейчас пойдём и посадим. Надо только лужу побольше подобрать.
— Может сработать, — вдруг сказал Игорь. — Не натуральная лужа, конечно, а дурой её показать. И трусихой. Раньше-то она страсть как какой решительной была, а теперь забронзовела, думает только о том, как бы не вышло чего. И не всем тут это по нраву. Ой, совсем даже не всем...
— Так мы в погоню поплывём или нет? — нетерпеливо спросил Борька.
Димка вздохнул. Сейчас он сам чувствовал себя последней предательской свиньей — но страх ошибиться и завалить всё дело был всё-таки сильнее.
— Нет, Борь. Сейчас не поплывём. Одни. Пока всех ребят тут не поднимем.
— Ага, а как? — сразу же спросил Юрка. — Алла эта нас самих поднимет и перевернёт.
— Ты же сам сказал, как, — усмехнулся Димка. — Глупо она себя ведёт, да и подло, честно говоря. Вот и надо сделать так, чтобы все тут это поняли. Причём, быстро.
— Агитацией предлагаешь заняться? — хмыкнул Борька. — Не боишься в итоге на остров необитаемый поплыть?
— Боюсь, — честно сказал Димка. — Но трусом не хочу быть. Понятно?
— Понятно, что тут непонятного, — Борька вздохнул. — Я, знаешь, мечтал в детстве в семнадцатый год попасть, в революции поучаствовать. Сбылась мечта идиота...
— Не хочешь? — без труда перевёл Димка.
— Не хочу, — спокойно согласился Борька. — Не по нутру мне это, все эти интриги, подпольные кружки и прочее. Или в погоню плывём — или давайте прямо всё им скажем.
— Ага, и все сразу нафиг нас пошлют, — сказал Юрка.
— Мне тоже это всё не по нутру, — хмуро сказал Димка. — Но там две сотни ребят мучаются в рабстве — а тут две сотни лбов гадов в музей собирают и груши хером околачивают. И наши личные хотелки тут параллельны уже. Есть дело, его надо делать. Если кому это не по нраву — выход свободный.
— Круто берёшь, — не менее хмуро сказал Юрка. — Никак сам на место "Аллы Сергеевны" метишь?
— А хотя бы и так, — спокойно сказал Димка. — Раз она дурью мается — пусть подвинется тогда.
— Димк, ты того... в Наполеона не играй, — хмуро предупредил Борька. — Мы тут не затем, чтобы ты корону нацепил.
Димка вздохнул. Борька, конечно, его друг, — но сейчас это здорово мешало. Будь на его месте кто другой — он бы дал ему в морду, а тут приходилось подбирать слова...
— Ребята, — наконец сказал он. — Там наши в рабстве мучаются. Вы просто себя на их месте представьте. И как мы тут всякую чушь обсуждаем, вместо того, чтобы делом заняться. Да, может быть, мы ошибаемся. И будем за это отвечать. Перед собой, прежде всего. Но у нас долг есть. И его надо исполнять, нравится нам это или нет.
— Да понимаю я, — буркнул Юрка. — Надо. Только как?
— А вот на эту тему, — Димка усмехнулся, — мы и будем сейчас думать.
Он перевёл взгляд на ухоженный "дворец" "Аллы Сергеевны" — и неожиданно даже для себя пропел:
Ладно, ладно, детки,
Дайте только срок -
Будет вам и белка,
Будет и свисток!
Борька посмотрел на Димку, потом на резиденцию "Аллы Сергеевны", потом снова на Димку. В голове у него крутились обрывки разговоров, воспоминания о Метиce, слова жреца Типнаев... Всё это смешивалось в кашу, из которой никак не хотело вывариваться что-то внятное.
— Ты серьёзно? — спросил он. — Против неё пойти?
— А ты против? — Димка смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было ни сомнения, ни страха. Только странная, почти пугающая решимость.
— Я не против, — медленно сказал Борька. — Я просто... не знаю, правильно ли это.
— А кто знает? — Димка криво усмехнулся. — Метис? Он ушел. Льяти? Он с ребятами... где-то далеко. Верасена? Ему своя дорога дороже. Ны`ай? У него свои боги. Никто не скажет нам, что правильно, Борь. Только мы сами.
Борька молчал.
— Знаешь, — вдруг сказал Игорь, — я думал, ты просто псих. А ты, оказывается, и правда веришь. В то, что можно всё изменить.
— Верю, — упрямо сказал Димка. — А ты?
Игорь посмотрел на свои руки — в мозолях, в шрамах, в старых, плохо заживших порезах от тетивы...
— Когда-то верил, — сказал он. — Потом разуверился. А теперь... теперь не знаю.
— Так давай проверим, — предложил Димка. — Вместе.
Игорь поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Ладно. Проверим.
* * *
Первым делом надо было понять, кто на их стороне. В Столице, по прикидкам Игоря, оставалось около двухсот пятидесяти Волков — те, кто не уплыл с Метисом и не работал на дальних островах. Из них примерно половина — девчонки, многие из которых смотрели на "Аллу Сергеевну" как на непререкаемый авторитет. Остальные — мальчишки разного возраста, от десяти до пятнадцати, но большинство — лет двенадцати-тринадцати. Взрослых, по меркам этого мира, почти не осталось — все, кому было за пятнадцать, либо ушли с Метисом, либо занимали ключевые посты в хозяйстве.
— Главная проблема — Вадим, — перечислял Игорь, загибая пальцы. — Он при "Алле Сергеевне" неотлучно, как пёс. Если тронем её — тронем его. А он, знаешь, не смотрит, кто прав, кто виноват. Он... он как робот. Не думает, кто прав, кто лев. Просто смотрит, кто угроза. И... устраняет. Совсем.
— Значит, надо без шума, — сказал Димка. — Чтобы она сама... ну, поняла.
— Ага, — хмыкнул Борька. — Ты ей речь толкнёшь, а она прослезится и скажет: "ой, простите меня, дуру, я пойду сети вязать, а вы командуйте". Так, что ли?
— Зачем речь? — Димка покачал головой. — Речь — это для толпы. А с одним человеком разговаривать надо по-другому.
— И как?
— Не знаю ещё, — признался Димка. — Но придумаю.
* * *
Он думал весь вечер. Сидел на краю платформы, смотрел на закат, слушал, как внизу Волки перекликаются, готовясь к ужину. Машка подходила дважды — звала есть, но Димка только качал головой. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы в голове перестали метаться обрывки чужих мыслей, чужих слов, чужих жизней...
Метис говорил: "я боялся, что вы станете мной".
Верасена говорил: "я был таким же, как Вальфрид. Пока не понял, что после победы остаётся только пустота".
Ны`ай говорил: "дом — не место. Дом — это те, кто тебя помнит".
Льяти говорил: "зачем мне уходить? Здесь есть вы. И есть завтра".
Антон говорил: "этот мир дал нам выбор. Теперь каждый сам решает, кем ему стать".
Выбор...
Димка вдруг остро осознал, что у него — у него лично — выбора нет. Не потому, что кто-то его лишил. А потому, что он сам его сделал — давно, ещё в тот момент, когда решил, что не может сидеть сложа руки, пока другие страдают. И теперь этот выбор вёл его дальше. Не спрашивая, готов ли он. Не обещая лёгкой дороги. Просто вёл...
— Ты чего тут сидишь? — босая Машка подошла неслышно, села рядом. — Замёрзнешь.
— Не замёрзну, — буркнул Димка. — Думаю.
— О чём?
— О том, как стать тем, кем ты не хотел становиться.
Машка помолчала.
— Это про Метиса?
— И про него тоже, — Димка вздохнул. — Он боялся, что мы станем такими, как он. А я вот сижу и думаю — может, это не так уж плохо? Стать им? Он же не злой. Он просто устал. И боится. И не знает, как сделать правильно.
— А ты знаешь?
— Не знаю, — честно сказал Димка. — Но я не боюсь ошибиться. Потому что если я ошибусь — я буду знать, что это моя ошибка. А не чья-то чужая воля. Которая меня просто использует. В своих личных интересах.
Машка посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Димки каждый раз замирало сердце.
— Ты странный, — наконец сказала она. — Но хороший.
— Это комплимент?
— Это констатация, — она легонько толкнула его плечом. — Пошли ужинать. А то ты без меня тут с голоду помрёшь, а мне потом с твоим призраком разговаривать.
Димка усмехнулся.
— Пошли. Есть и в самом деле хочется.
* * *
Ужин у Волков был делом общим — все собирались у длинных столов, накрытых под первой платформой, и ели то, что приготовили дежурные. Сегодня была рыба, запечённая в листьях, и похлёбка из кореньев — простая, сытная, привычная...
Димка сидел между Машкой и Игорем, механически жевал, но вкуса почти не чувствовал. Взгляд его то и дело утыкался в дальний конец длинного стола, где восседала сама "Алла Сергеевна" — в окружении приближённых девчонок...
Она была... обычной. Не красавица, не уродина. Светлые волосы, собранные в пучок, серые глаза, аккуратные черты лица. Одежда — по местным меркам, почти царская: длинное платье из тонкой ткани, вышитое бисером, на плечах — накидка из меха йерика. На шее — несколько ниток бус, на пальцах — перстни из полированного камня. Только короны не хватает, подумал Димка.
Она смеялась чему-то, склонившись к соседке, и в этом смехе не было ничего зловещего. Обычная девчонка, чуть старше их, чуть увереннее, чуть привыкшая к тому, что её все тут слушаются...
— На неё смотришь — и не верится, что она такая, — тихо сказал Игорь, перехватив Димкин взгляд.
— Какая?
— Скользкая, — Игорь поморщился. — Я же помню её, когда она только сюда попала. Обычная пионерка, чуть задавака, но в целом нормальная... А потом — выборы, власть, подхалимы, все эти "ах, как вы правы, Алла Сергеевна"... и понеслась жаба по кочкам.
— А ты не предлагал ей... ну, подвинуться?
— Предлагал, — Игорь криво усмехнулся. — Год назад. Сказал: "хочешь быть королевой — будь. Только не забывай, что даже королевам иногда рубят головы".
— А она?
— Она? Ответила: "хочешь стать королем — сначала убеди народ, что ты лучше". А народ уже привык. Ей привыкли верить. Просто... привыкли. За все эти годы. Мне — нет.
— А сейчас? — спросил Димка. — Сейчас народ поверит?
Игорь посмотрел на него долгим взглядом.
— А ты умеешь убеждать?
— Не знаю, — сказал Димка. — Никогда не пробовал.
— Значит, пора пробовать. Завтра. Или отказаться совсем. Третьего не дано.
* * *
На следующее утро Димка поднялся затемно. Столица ещё спала — только часовой на вышке клевал носом, привалившись к перилам, да дежурные возились у очага, раздувая угли. Море было спокойным, небо — чистым, и солнце ещё скрывалось за горизонтом, посылая впереди себя лишь смутное зеленоватое сияние...
Димка спустился на берег, сел на песок, подтянул колени к груди. Он думал о том, что скажет. Не "Алле Сергеевне" — ей он скажет потом. Сейчас он думал о том, что скажет Волкам. Тем, кто привык слушаться. Тем, кто боится перемен. Тем, кто уже потерял надежду.
Что он может им дать?
Он не умел красиво говорить. Не умел обещать золотые горы. Не умел играть на чужих слабостях и страхах. Он умел только одно: делать то, что считал правильным.
И надеяться, что этого достаточно.
* * *
— Димк, — Борька подошёл неслышно, сел рядом. — Ты чего не спишь? Дикая рань ещё же.
— Не спится, — буркнул Димка.
— Я тоже не спал, — Борька помолчал. — Думал.
— О чём?
— О том, что ты вчера сказал. Про долг, — он вздохнул. — Знаешь, я ведь правда мечтал о революции. В книжках это так красиво: "мы пойдём другим путём!", "Есть такая партия!", "Революция — локомотив истории"... А на самом деле это просто — взять на себя ответственность. И не знать, справишься ты или нет.
— Мы справимся, — сухо сказал Димка.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю, — признался Димка. — Но знаю, что если не попробуем — потом себе не простим. Никогда.
Борька посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Давай попробуем.
* * *
К полудню Димка решился. "Алла Сергеевна" сидела в своей резиденции — не на троне, как можно было подумать, а за обычным столом, заваленным берестяными тетрадями. При его появлении она подняла голову, и в серых глазах её мелькнуло удивление — но только на мгновение.
