Вскоре стало клонить в сон. На часах было только девять вечера, но я решил, что лучше заснуть сейчас, а завтра с утра начать заниматься телом. Прежде чем браться за гантели, надо было две-три недели укреплять мышцы без снарядов.
Утром я проснулся раньше обычного, даже раньше звонка будильника, который поставил на семь часов. Убрав холодным душем остатки сна, сделал лёгкую разминку, а потом покачал разные группы мышц, стараясь не переусердствовать. Заодно выполнил упражнения на растяжки, которым меня когда-то учили в секции кун-фу. Хоть не сильно напрягался, всё равно вспотел, и пришлось опять бежать под душ. После занятий зверски захотелось есть, поэтому за завтраком съел больше обычного. Сегодня был пасмурный день, и до моего выхода из дома уже дважды срывался дождь. Я не стал брать плащ, обошёлся складным зонтом. Быстро добрался до редакции, обменялся приветствиями с вахтёром и поднялся на второй этаж. Я решил не ждать со статьёй, а отдать до начала работы. К цензору она попадёт ещё нескоро, а попробуй потом найти редактора! Идти с ней к его товарищу после разговора о вреде курения не хотелось. Он бы послал меня далеко-далеко... На стук в дверь кабинета раздался неразборчивый возглас, который я счёл разрешением войти.
— Здравствуйте, Александр Николаевич, — первым поздоровался я, дождался его ответа и продолжил: — У меня к вам просьба посмотреть эти записи. Мне рассказали об одной законодательной инициативе кадетов, которая вызвала неодобрение второго делопроизводства департамента полиции...
— Подождите, князь, — перебил он меня, — ваш отец не в нём работает?
— В нём, — кивнул я, — но будем считать, что эти сведения я получил не от отца. Если статья выйдет под моим именем, у него не будет неприятностей в департаменте. Да, сегодня должны позвонить нашему цензору, так что он не станет мешать.
— Даже так? — сказал он, посмотрев на меня с интересом. — Оставляйте ваши бумаги, я их посмотрю.
Разделавшись со статьёй, я нашёл Веру.
— Дай я тебя поцелую, пока не воняешь, — сказал я, обняв девушку. — Я всё-таки жених! Отцу говорила?
— Иван говорил, — оторвавшись от моих губ, ответила она. — Когда ты с ним встретишься?
— Если он будет дома, могу сразу после работы, — прикинул я. — Вместе и сходим. Слушай, я отдал Меркушеву статью. Ну ту, которую писал вчера. Если он не побоится, должны напечатать.
— А почему он должен бояться? — не поняла она.
— Думцы от кадетов хотят разрешить употребление сильных наркотиков, и у них есть шансы это протолкнуть, а я хочу помешать.
— И зачем это нужно? — удивилась Вера. — У нас и из-за слабых наркотиков много проблем. Александров написал об этом статью, но её зарубил наш Степанов.
— Он не мог пропустить, — понизив голос, сказал я. — Закон приняли по указу императора, поэтому его запрещено критиковать. А моей статье он препятствовать не станет.
— И большая статья?
— Я думаю, наберётся на разворот.
— С ума сошёл! — сказала она. — Кто же тебе выделит столько места? Показывал кому-нибудь из наших?
— Такое нельзя показывать, — ответил я. — Эту статью нужно или отдать в печать, или съесть.
— Шуточки у тебя, — проворчала она. — У тебя нет опыта в писательстве, поэтому Меркушев отдаст кому-нибудь твою писанину на правку.
— Слово-то какое нашла! — с напускной обидой сказал я. — Хочешь, поспорим на то, что никакой правки не будет? Только не знаю, на что с тобой спорить. Спорить на деньги с собственной невестой — это моветон, спорить на поцелуй нет смысла, я их и так получу, а ничего серьёзней из-за твоего батюшки не будет.
— Скоро уже будет! — покраснев, прошептала она, забыв о статье. — Я вчера лежала и не могла до конца поверить в то, что скоро буду твоей женой. Могли бы пожениться через два-три дня, если бы не твоя итальянская тётка!
Долго ворковать не дали: появился Селезнев и отправил нас разбирать редакционную почту. Конверты нужно было разложить в три стопки: в работу, для ответов и в мусорную корзину. В работу отбирали самые интересные письма. Сегодня одно такое попалось Вере. Для ответов откладывали письма пустого содержания, но написанные важными персонами. Остальное после повторной проверки выбрасывалось. Когда мы почти закончили, закончилось и совещание.
— Идите за мной, — поманил меня заглянувший в дверь редактор. — Послушайте, князь, кто писал статью?
— Писал я, а из Департамента получил только факты, касающиеся проекта закона.
— Значит, у вас есть дар слова. Вашу статью можно отдать в набор без правки и корректуры. Сегодняшний номер уже свёрстан, поэтому поместим в завтрашнем. Но прежде чем я это сделаю, отдам проверить цензору. Танечка уже должна была отпечатать, так что сейчас и отдам. Подождите радоваться: это ещё не всё. Насколько я понял, в случае скандала Департамент полиции не станет нас защищать и не подтвердит факта поступления законопроекта. Я прав?
— Правы, — подтвердил я. — Только не думаю, что его авторы дадут задний ход. Подумаешь, подняла хай какая-то газета! Неприятно, конечно, но если учесть, о каких деньгах идёт речь...
— Я тоже так думаю, — согласился он, — но должен подстраховаться, чтобы не получить обвинение в клевете. Поэтому пошлю Кошелева, который у нас аккредитован в Думе, чтобы он проверил через своих знакомых. Наверняка что-нибудь накопает. Но и это не всё. Вы не врач, и я тоже, поэтому мне нужно заключение работающего с наркоманами врача. Я созвонился кое с кем, а вам нужно с копией статьи съездить по одному из этих двух адресов. Если получите нужный отзыв в первой поездке, больше никуда ездить не нужно. Только сначала подождём мнения нашей цензуры.
Я вместе с Меркушевым сходил к машинистке и получил у неё первый экземпляр статьи, а редактор со вторым отправился к цензору. Цензора пришлось ждать полчаса. После того как он дал положительное заключение, мне выделили машину.
— Когда свадьба? — спросил Меркушев перед тем, как я ушёл из его кабинета. — Что вы на меня так смотрите, князь? Вы порядочный человек и уже в открытую милуетесь с нашей Верой. Такое может быть только в том случае, если уже всё для себя решили.
— Дней через десять, — ответил я. — Точно пока не знаю сам.
— Ну тогда забирайте её с собой, — усмехнулся он. — Куда иголка, туда и нитка. Пусть лучше съездит с вами и подышит свежим воздухом. Жалко, но ей у нас не работать. Или вы не позволите, или дети.
— Закончила с письмами? — спросил я Веру. — Тогда всё бросай, по приказу редактора едем к профессору Григорьеву. Нужно получить отзыв на мою статью.
Дорога не заняла много времени, и вскоре мы уже сидели в гостиной большой профессорской квартиры. Я за нас обоих отказался от предложенного угощения и протянул профессору статью.
— К вам, Борис Евгеньевич, будет просьба ознакомиться с этой статьей и коротко написать заключение. Редакцию газеты интересует ваше мнение только по вопросам, связанным с медициной.
— Конечно, князь, — улыбнулся он. — Безусловно, я помогу вашей газете.
По мере того как профессор читал, улыбка сменилась озадаченным выражением, а когда он закончил и снял очки, я увидел в его глазах страх.
— Пусть девушка подождёт здесь, а вы, князь, идите со мной, — сказал он, отдавая Вере статью.
Григорьев повёл меня в свой кабинет, усадил на один из двух стульев, а сам сел напротив.
— Поговорим без свидетелей! — сказал он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Я не буду давать никаких заключений! Вы ко мне не приезжали и не привозили этой статьи. А вам я настоятельно советую убедить редактора не печатать ничего подобного. Если не послушает, лучше уходите из газеты!
— Вы очень сильно напуганы, — заметил я.
— Я не понимаю, почему спокойны вы! — повысил голос профессор. — Если правда то, что написано о законопроекте, а я склонен этому верить, то вас сомнут и не заметят! Если попробуете барахтаться, пострадаете не только вы, но и ваши близкие, а закон примут! Плетью обуха не перешибёшь! Думаете, мало было противников у закона о слабых наркотиках? Как бы не так! Я сам подписал петицию! А потом вмешался государь император, и закон был принят! А мою дочь встретили какие-то типы и изрезали руки! И сказали, что если я попробую тявкнуть, ей изрежут лицо! А ведь эти наркотики лёгкие только в законе! Сколько уже сломано судеб, сколько погибло людей! Вы знаете, что в империи за последние пять лет стали пить в два раза больше? А ведь и до того пили не мало! Если примут закон о героине, я вместе с семьёй уеду в какую-нибудь нормальную страну, потому что у нас скоро будет опасно выйти на улицу!
— Ну нет так нет, — сказал я, поднимаясь со стула. — Не беспокойтесь: мы не будем на вас ссылаться.
— Я вас не убедил, — с сожалением сказал он. — Зря, вы просто не представляете, какие люди могут быть заинтересованы в таком законе, и какие деньги на кону. Кадеты — это только конец цепочки.
— Ну почему же, — усмехнулся я. — Для начала это будут многие сотни миллионов, но если дело поставить на широкую ногу, они могут превратиться в миллиарды. Ну и число русских за двадцать лет сократится раз в пять, если посчитать всё вместе. Только мне, Борис Евгеньевич, страшно не хочется никуда уезжать.
— Поедете к кому-нибудь другому? — спросил он. — Тогда езжайте к профессору Лазареву. Адрес я вам дам. Это очень принципиальный человек, и у него не осталось детей. Я думаю, он напишет вам то, что вы хотите, а я этого сделать не могу. Извините.
К Лазареву пришлось ехать в другой конец столицы. Профессор был дома и принял нас не в гостиной, а в кабинете.
— Вы ведь по делу, а делами я занимаюсь здесь, — сказал он, обращаясь к Вере. — Ну и какая же надобность во мне у вашей газеты?
Этот профессор после чтения статьи не испугался, а пришёл в ярость.
— Сволочи! — выкрикнул он, грозя кому-то кулаком. — Ни чести, ни совести! Я могу понять англичан или французов: они засадили маком половину Азии и понастроили производящих отраву фабрик! В их собственных странах она запрещена, а русских можно травить, переливая их кровь в золото! И вообще в мире стало слишком много людей, которые, с их точки зрения, и не люди вовсе! А поэтому к ним другой подход! Но ведь находится много наших поганцев, которые им в этом помогают! За подачки готовы лизать задницы в надежде доказать этим свою полезность и урвать немного от хозяйского пирога! Холуи...
Он выругался матом, потом посмотрел на порозовевшую Веру и извинился.
— Извините старика, но нет сил терпеть и смотреть на то, что творят! Вы хотели отзыв? Сейчас я его напишу, да ещё добавлю от себя!
Сначала он коротко подтвердил правильность написанного прямо на последнем машинописном листе и расписался, а потом взял свою бумагу и минут пять писал отзыв в развёрнутом виде.
— Наверняка мне оторвут голову, — сказал он, отдавая нам бумаги, — но это нестрашно. Я уже прожил своё, а семья погибла, поэтому меня некем зацепить. А вот вы, молодые люди, побереглись бы. В тех, кто за этим стоит, нет ничего человеческого.
Глава 5
— Садитесь, князь, — сказал мне отец Веры. — Вы пришли просить руки моей дочери?
Глава купеческого дома Водениковых походил на былинных богатырей, какими их рисовали в иллюстрациях к сказкам. Он был на голову выше меня, а весил раза в два больше, и я не видел в нём жира. Мужественное лицо с крупными чертами и широкая купеческая борода довершали облик. Хотя Николаю Дмитриевичу перевалило за пятьдесят, ни в бороде, ни в густых, коротко стриженных волосах не было видно ни одного седого волоса. Сейчас он был одет в костюм с непременным здесь жилетом, но на выездах любил одеваться под старину, в сюртук, широкие штаны и сапоги.
— Не совсем так, Николай Дмитриевич, — улыбнулся я. — Руку я попросил сам и уже получил согласие, а от вас нужна помощь. Я не могу организовать свадьбу, не зная, кто на ней будет присутствовать с вашей стороны, и сколько им потребуется времени на сборы. И забудьте о моём княжеском титуле. Какие, право, титулования у родственников? Вы и дочери станете на каждом шагу напоминать, что она княгиня?
— Можно и по-простому, — согласился он. — Вижу, что шутите, поэтому не обижаюсь. Когда и где думаете играть свадьбу?
— Я готов хоть сейчас, но из-за одной моей родственницы придётся ждать дней десять, — объяснил я. — Она не приедет из Италии в свои девяносто, но может обидеться, а у неё родственные связи с семьёй Романовых. А о том, когда это будем делать и где, я прошу вас договориться с моим отцом. Вот визитка, на которой указаны его телефоны, рабочий и домашний.
— Лодырь, — сделал вывод Николай Дмитриевич. — Спихнули всё на отца и рады. Ладно, приготовим мы вам такую свадьбу, что на неё будет не стыдно пригласить императора.
— У меня к вам очень серьёзный разговор о безопасности Веры, — сказал я, отбросив шутливый тон.
— А что у вас случилось? — насторожился он.
— Как вы относитесь к закону о лёгких наркотиках? — начал я издалека.
— Плохо я к нему отношусь! — сердито сказал Николай Дмитриевич. — Можете не оглядываться, здесь нас не услышат. Вредный закон, хоть и говорят, что к его принятию приложил руку сам государь. Много работников, особенно из молодых, употребляют эту пакость и становятся никуда не годными людьми. В деревнях этого меньше, а в городах, особенно среди фабричных, встречается чаще. Мало нам было пьяни, так теперь ещё и это! А к чему вопрос?
— А к тому, что вдобавок к тому закону хотят принять ещё один, который разрешает дурь посильнее! Я не знаю, кто этим занимается из наших европейских соседей, но думаю, что многие. В Азии устраивают огромные плантации мака и заводы по его переработке, а сбывать готовый продукт собираются у нас.
— Если у них получится, это будет конец нашей жизни! — мрачно сказал он. — Если не всех потравят, остальных возьмут голыми руками!
— Им-то что! Только этого и добиваются. Соседям, а теперь и американцам, не дают покоя наши земли и их богатства, да и империю многие воспринимают как соперника.
— А кто проталкивает? — спросил Николай Дмитриевич. — Не наши?
— Нет, это не прогрессивная партия, — ответил я. — Кадеты. Только это не играет большой роли. Многие депутаты куплены и выполняют заказ. Я узнал об этой возне от отца, и возникла мысль подложить им свинью. Если опять ждать указа императора, потом всем заткнут рты. А пока это только инициатива одной из думских фракций, цензура пропустит...
— Вы написали статью? — спросил он. — Уже вышла?
— Выйдет в завтрашнем номере, — ответил я. — Потом день-два будут разбираться, кто посмел раскрыть пасть. Деньги в этом замешаны большие, а привлечь императора будет сложней, особенно если эту тему подхватят другие. За себя я не опасаюсь. Ношу с собой пистолет и без него кое-чему обучен, да и не станут сейчас связываться.
— Почему? Из-за отца?
— Отец в таких делах не защитник, он сам может пострадать, хоть не очень в это верит. Если меня сейчас грохнуть, толку будет мало, а шума — много. А вот наказать кого-нибудь из близких мне людей... Это не свяжут со статьёй, но меня может ударить посильнее смерти. Мёртвые не чувствуют боли, а я буду страдать. Так сказать, урок для наглого бумагомарателя.
