Вступить в переписку со своим могущественным родственником Ферранте посоветовали сами гости из далёкой страны. Однако, отправляя своё первое послание надежды на ответ герцог не питал. В конце концов, кто он, и кто его дядя? Однако ответ, как ни странно, последовал. И в нём восточный владыка благосклонно принял обращение своего италийского родственника (у которого не было никаких прав на московский великий стол) и очень хвалил того за сохранение в своих владениях византийского обряда, несмотря на то, что сам и исповедовал католичество. Всё же кровь не водица, а в роду Кастриоти не только Палеологи были крещены в православие, но и сам великий Скандербег изначально был православным человеком, и лишь волею судьбы приняв религию осман, обратно перешёл уже под патронаж папы римского. Так что хранить веру предков — деяние достойное истинного владетеля, вот только в наши скорбные времена на подобное способен был далеко не каждый.
Читая подобный пассаж, герцог не знал, что и думать. Нет, он не был атеистом, но на дворе царила эпоха Возрождения, что позволяло ему куда более широко смотреть на религиозные вопросы. А потому он и пальцем о палец не ударил ради веры, просто с древних времён в Апулии среди жителей преобладали греки, которые говорили на своём языке, крестились по своему обряду и сами же хранили свои традиции, сопротивляясь, как могли, давлению Ватикана. А вот в далёкой Москве, похоже, к этому относились куда более серьёзно. Причём вскоре он в этом убедился воочую, когда со следующим письмом в Галатину прибыли не только московские купцы...
Двое молодых людей в кафтанах-однорядках яркого малинового цвета первым делом нанесли визит вежливости во дворец герцога, а после, с его разрешения, отбыли в Солето, где когда-то была резиденция православного епископа, а сейчас располагался архипресвитер Солети, благочинный византийских приходов при латинском епископе. Своим обхождением московские гости произвели на герцога весьма приятное впечатление, так как даже в Италии, этом центре Возрождения, далеко не каждый священнослужитель был столь прекрасно и разносторонне образован.
В Солето православные священники встретили не менее восторженный приём. Антонио Джильи, будучи православным от рождения, не слишком был рад ползучей латинизации Салента, и при этом прекрасно понимал, что повлиять на ситуацию без внешней поддержки никак не может. Как и то, что надежд на помощь от находящихся под властью султана патриархов ожидать тоже не стоило. И потому появление представителей православной митрополии, не зависящей в своих деяниях ни от унии, ни от решения султана, он рассматривал, как дарованную всевышним возможность исправить сложившуюся ситуацию. И даже то, что Москва вот уже почти сто лет, как порвала свои отношения с восточными патриархами, его волновало куда меньше, чем возможный отказ рутенов в поддержке его приходов.
Разумеется, приехавшие священники ничего ему обещать не могли, ведь подобные дела с кондачка не делаются, но зато с удовольствием провели богослужение в церкви святого Стефана, которая являлась религиозным центром греческого Солето и при которой до сих пор работала мастерская по переписке греческих книг. Кстати, рутены с большим интересом осмотрели её и даже прикупили кое-что, причём не только духовного содержания.
А потом... Потом гости сделали ему предложение, от которого он хотел, но так и не смог отказаться. Даже после долгих раздумий. Хотя авантюрность была абсолютно не в его духе, но в данной ситуации он согласился рискнуть. Единственно, что ему не нравилось, так это то, что не всё в затеваемом деле зависело от него. Для полной гарантии необходимо было озаботиться согласием императора, что, учитывая непростые отношения между ним и Габсбургами, было самым тонким местом в плане. Но овчинка стоила выделки, к тому же герцога чрезмерно поразило письмо одного из московских вельмож, которое доставили в Галатину ещё до того, как французские войска задумали поход на Неаполь. В нём неведомый ему knyaz Barbashin сожалел о том, что война в скором времени придёт на земли королевства и более чем прозрачными намёками предупреждал, что Карл знает о настроениях в среде неаполитанской аристократии и за счёт изменивших клятве собирается изрядно пополнить свои владения. А победы франкам не видать, хоть императору и будет тяжело.
Разумеется, герцог и не подумал верить написанному, однако червячок сомнений всё же послеился в его душе. И, когда французы всё же вторглись в пределы королевства, он крепко задумался. Откуда в далёкой Москве могли знать о планах руа де Франс и императора. Ладно, knyaz Barbashin, будучи послом, встречался с Карлом и, как говорят, сумел покорить не только юного императора, но и его двор. А с герцогом Альбой до сих пор состоит в переписке и это хоть как-то объясняет знание императорских планов, хотя вряд ли герцог делился в письмах делами своего сюзерена. Но кто рассказал о планах Франциска?
Подобная осведомлённость наводила на неприятные мысли, так что, будучи по природе весьма недоверчивым и очень осторожным, Ферранте предпочёл не кидаться в объятия де Лотрека, как это сделали многие из его соседей, а сохранить на первых порах нейтралитет. Однако вскоре в Галатину прибыл очередной посланник рутенов и вопрос для герцога с выбором стороны встал ребром. На все вопросы о сложившемся состоянии дел посланник отвечал, что к концу лета император возьмёт своё, но тогда для герцога будет уже поздно выражать свою преданность.
Нет, Ферранте отнюдь не проникся верой к словам посланника, но что-то всё же удерживало его от окончательного предательства. Хотя перешедшие на сторону французов аристократы уже прямо возмущались затянувшейся нерешительности герцога.
Выбрать правильную сторону ему помог архипресвитер Джильи. Едва узнав о сложном выборе герцога, он сразу примчался в Галатину, чтобы уговорить его не губить веру его подданных. Ведь император не простит измены. А разве новый владелец этих земель будет столь же внимающим православию, как он?
Конечно, Ферранте прекрасно понимал, что Джильи больше заботится не о нём, а о себе и своих доходах, но его вера в рутенов и императора помогла герцогу преодолеть все сомнения. И вскоре, упаковав вещи, необходимые для дальнего пути, он зафрахтовал несколько небольших фуст и отправился в Испанию, в Толедо, где Карл провёл большую часть 1528 года.
Прибыв в город, и без того переполненный из-за присутствия императора аристократами, он с большим трудом нашёл свободные апартаменты, поселившись в которые и принялся ждать ответа на свой запрос об аудиенции. Вот только Карл отнюдь не спешил принимать своего подданного, отчего Ферранте постепенно терял терпение, а с ним и надежду. Впрочем, не получив прямого отказа, покинуть Толедо он тоже не мог, но нет худа без добра. Герцог ведь не вёл затворнический образ жизни и постепенно примелькался в среде испанской знати, заводя полезные знакомства и мимолётные интрижки.
Так продолжалось до конца июля, пока до Толедо не дошли вести о победе имперских войск при Галлиполи. Последний раз подобные реляции радовали двор лишь в мае, а вообще наступивший 1528 год выдался для Карла очень тревожным. Лишь в Бургундских Нидерландах ему сопутствовала удача, а вот в Италии всё было с точностью до наоборот. Под конец 1527 года французские войска, получившие деньги и снабжение, вторглись на Аппенинский полуостров. И в этот раз король Франциск, чудом выживший в битве при Павии и побывавший в плену, явно охладел к идее лично водить армии. В конце концов, врагов у Франции много — а он один! Так что он перепоручил ведение кампании Оде де Фуа, виконту де Лотрек, а сам занялся дипломатическим обеспечением войны. В чём, кстати, преуспел куда лучше, чем на полях сражений. И в результате его бурной деятельности сначала на сторону Франции и Лиги встал английский король, от которого теперь можно было не ждать удара в спину в самый не подходящий момент, как это было в прошлой войне. А потом у Франции появился новый союзник: небольшой, но довольно существенный. Генуя! И вот, казалось бы, что может дать королевству небольшая торговая республика, чей пик славы остался давно позади? Но, как оказалось, очень многое! Потому что у Генуи было то, чего не было у Франции — флот. Не смотря на все успехи французских каперов, Франция тотально уступала Испании в морской составляющей. И появление у неё в союзниках генуэзского флота в средиземноморских раскладах меняло очень многое!
Но, словно и этого было мало, фортуна нанесла императору ещё один удар. Помилованный им за прошлое предательство знаменитый испанский инженер Педро де Наварро, равных которому по части осадной инженерии в Европе практически не имелось, едва началось вторжение, вновь перебежал сторону французов! Так что Карлу, чья армия всё ещё грабила Рим и при этом совсем не думала об интересах империи, было отчего пасть духом.
А французы тем временем начали за здравие. 5 октября штурмом была взята Павия, та самая, на поле пред которой и попал в плен французский король. Вот только на сей раз помощь в лице имперских войск ей никто не оказал, так как Антонио де Лейва не рискнул покинуть Милан. И французы предали захваченный город масштабному грабежу.
А потом перед де Фуа встал животрепещущий вопрос: куда идти дальше? Вновь толкаться на севере, как это делали из раза в раз последние пять кампаний или предпринять нетривиальный ход? Ведь при наличии собственного флота при походе на юг у французов вырисовывались очень интересные перспективы. А поскольку на носу была зима, то полководец не сильно торопился с выбором и внимательно выслушивал чужие мнения, взвешивая все "за" и "против". И лишь после долгих раздумий принял своё решение...
Первоначально по Италии французы продвигались не особо спешно, так как решили зимой активно не воевать (а то из-за набиравшего силу Малого Ледникового периода даже в Италии зимы стояли суровые). Однако весной боевые действия возобновились, и стратегическая инициатива полностью оказалась в руках французов. 22 марта пал Мельфи. А в апреле французские войска осадили с суши Неаполь, племянник же Андреа Дориа Филиппино организовал городу блокаду с моря.
С другой стороны итальянского сапога на помощь войскам Лиги выступила Венеция. Правда, на счастье испанцев, венецианцы до Неаполя так и не добрались. Захватив по-пути несколько городов на юге побережья Адриатики, которые давно уже соблазняли дожей, они на том и остановились.
А 28 апреля 1528 года грянула битва при Капо д'Орсо, в которой испанский флот потерпел поражение, а вице-король Неаполя Уго де Монкада погиб. Другой же участник той битвы, Альфонсо д'Авалос, попал генуэзцам в плен. И таким образом, в Неаполе остался только один командир — молодой Филибер де Шалон, принц Оранский. При этом в самом осаждённом городе возникли большие проблемы с водой (так как французы разрушили акведук) и с продовольствием, предел которого оценивался где-то в пять месяцев. Причём уже где-то через месяц защитникам придётся питаться лишь одним зерном, да и его придётся экономить. И то, что в мае отряд под началом кондотьера Людовико Барбиано сумел вернуть Павию в лоно имперской власти, никак не сказалось на событиях, происходящих на юге. Всем, кто был более-менее знаком с ситуацией казалось, что дни Неаполя сочтены.
При этом французские войска, взяв город в блокаду, выделили часть сил для продолжения захватов и вскоре были замечены в Удженто и Парабите, феодальных владениях графа Франческо Орсини дель Бальцо, открыто настроенного профранцузски. Оперевшись на подобную базу, они предприняли несколько нападений на территорию имперского города-порта Галлиполи, в котором укрылся маркиз Атрипальда — командующий испанскими войсками провинции.
Впрочем, постоянно отсиживаться за городскими стенами Кастриоти отнюдь не собирался. Будучи неплохим командиром, он понимал, что одной обороной сложившуюся ситуацию не выправить, но при этом считал, что собственных сил для активных действий ему не хватает. А потому принялся спешно формировать дополнительные отряды, куда смог набрать почти шесть сотен вооружённых галлиполинцев. Вот с этими силами он вместе со своим племянником Пирро Кастриоти, первым бароном Парабиты, Трикасе, Соперсано, Боско, Бельведера, Джурдиньяно и Торричеллы утром 13 июля 1528 года и вышел из ворот Галлиполи, направляясь к лагерю французской армии, что расположился в сельской местности между Галлиполи и Алецио.
Французы выход испанцев откровенно проспали, и испано-галлиполийский отряд смело ринулся в атаку на них. Вспыхнуло короткое, но довольно ожесточённое столкновение, окончившееся тем, что французы не выдержали и обратились в бегство, оставив на поле боя сотни безжизненных тел. Силы Кастриоти преследовали их до самых стен замка Парабита, захватив по пути немало пленных.
Обрадованный случившейся победой и тем, что сумел, наконец-то, отомстить за смерть своего брата Ферранте, маркиз Атрипальда не остановился перед возникшей преградой и решительно атаковал саму Парабиту. И вновь удача была на стороне имперского командира. Город и замок пали к его ногам, принеся в виде трофеев кроме пленных и различных запасов ещё и четыре французских орудия. Галлиполи был спасён.
Узнав про это, Ферранте мгновенно сообразил, как можно было поставить принесённые вести на службу своим планам, и немедленно "вспомнил" о своём родстве с маркизом Атрипальдой. Вскоре слухи о том, что не только маркиз, но и все ветви рода Кастриоти горят искренним желанием помочь своему сюзерену, разнеслись по всему городу и, несомненно, достигли того, ради кого и создавались. И сделали ровно то, на что и рассчитывалось: Карл, наконец-то, соблаговолил принять у себя герцога де Сен-Пьетро ин Галатина.
Давно ожидаемая встреча состоялась перед обедом. Император Карл Пятый и в одном лице король Неаполя Карл Четвёртый, принял герцога в малой зале, небрежно сидя в высоком резном кресле и сжимая в руках рекомендательное письмо Альфонсо д'Авалоса, который тот дал Ферранте ещё до своего пленения, едва узнав, что старый знакомец всё же решился поехать на поклон к сюзерену.
— Что ж, герцог, — тон правителя был холоден, а глаза внимательно вглядывались в собеседника. — Вы верно служили прошлой династии, а после не очень-то стремились к моим милостям. В отличие от другой половины вашего рода. Так что же случилось теперь?
— Просто я осознал, ваше величество, всю глупость своего поведения, но никак не решался обратиться к вам, овеянному лучами побед и славы. Однако сейчас, когда королевство испытывает горечь тяжких испытаний, а многие подданные вашего величества и вовсе явно присягнули вашему недругу руа де Франс, я, склонившись пред вами, лучше всего докажу свою искреннюю преданность. Тем более, что не только лишь словами готов служить вам, сир.
— Хотелось бы верить вам, герцог. Тем более что и сеньор д'Авалос тоже просит меня за вашу персону. А ему я склонен доверять. Что же, я, пожалуй, готов выслушать вас.
И получивший свой шанс герцог заговорил. Говорил он долго, а император, слушая его речь, то хмурился, то светлел лицом.
