Хмурился он оттого, что вовсе не горел желанием раздавать имперские земли в руки неаполитанских аристократов, особенно тех, в чьей верности он был не совсем уверен. С другой стороны, герцог предлагал вернуть королевству один из тех городов, что были в своё время захвачены у него венецианцами. Причём он не просил для этого ни денег, ни войск, что, учитывая, сложившуюся ситуацию было для императора более чем выгодным предложением. И потому, оказав подобную услугу, герцог был в полном праве ожидать, что захваченный им город будет отдан во владение именно ему. Ведь так повелось с легендарных времён. А порой обычаи бывают куда важнее законов.
Вот только герцог не просто хотел получить отовоёванный город себе. Нет, он при этом ещё льстил себя надеждой совершить с императором выгодный обмен. Дело в том, что все захваченные венецианцами города находились на побережье Адриатического моря, что было довольно далеко от наследных земель герцога Сан-Пьетро ин Галатина, так как сеньории де Монте-Сант-Анджело и Сан-Джованни-Ротондо, владения его отца, которые располагались в тех местах, ему уже не достались. Зато всего в какой-то дюжине миль от Галатины лежал имперский город Галлиполи. Тот самый, что только что отстоял от французов его "родич". И герцог хотел обменять его у императора на город, освобождённый им от венецианцев. Таким образом, он округлял бы собственные владения и получал для себя давно вожделенный выход к морю.
Ну а, чтобы обмен был равнозначным, он предлагал вернуть императору Монополи. И не только потому что именно Монополи среди всех портов Неаполитанского королевства был тем единственным, который не принадлежал ни королю, ни его вассалам, ибо был захвачен Венецией ещё в далёком 1495 году. А потому, что под контролем республики святого Марка город переживал бурный экономический подъём как морской порт, база между Бари и Бриндизи, а также крупный центр торговли сельскохозяйственной продукцией. К тому же возвращение Монополи позволяло полностью выбить венецианцев с Салентинского полуострова и открывало дорогу на другие захваченные ими города: Трани и Барлетту.
В общем, при других обстоятельствах Карл бы не задумывался над решением, ведь это было великолепное предложение, по которому выигрывали обе стороны. Однако недоверие к представителю конкретно этой ветви рода Кастриоти не давала ему немедленно дать положительный ответ. И потому аудиенция продолжилась значительно дольше того времени, что изначально отводил на неё сам император. К счастью, в этот раз за герцога сыграли обстоятельства.
Неаполь был в осаде и при наличии во французской армии Педро де Наварро, они могли в любой момент попытаться взять его штурмом. При этом судьба Павии и Мельфи показывала, что это было им вполне по силам. Император ведь не ведал, что Лотрек штурма не хотел. После Мельфи он опасался сильного сопротивления защитников, так как его резервы были не безграничны. Кроме того, штурм потребовал бы разрушения укреплений, а Лотрек уже держал в уме, что возможно в скором времени Неаполь придётся защищать от императорской армии. И при этом возможность за несколько месяцев взять город измором казалась всем в его штабе вполне достижимой. Ну, кто мог подумать, что довольно скоро Андреа Дориа и Франциск I банально поссорятся по переписке, после чего Дориа склонится к уговорам д'Авалоса и начнёт искать возможности начать переговоры с Карлом. Разумеется, никто! Так что императору в эти тревожные дни нужны были победы над войсками Лиги, чтобы показать, что он не отказался от борьбы.
И потому Ферранте Кастриоти, герцог Сан-Пьетро ин Галатина и граф Солето, выказав смиренность, сумел договориться с императором и убыл обратно в Италию, везя с собой королевскую грамоту, согласно которой его владения в ближайшем будущем могли изрядно прирасти.
Правда, на обратном пути удача едва не покинула герцога. Уже практически ввиду италийских берегов на его корабли выскочили три берберийские галеры. Однако господь смилостивился, и герцогские фусты быстро оставили незадачливых искателей удачи позади. Впрочем, и сами беребрийцы не сильно стремились угнаться за фустами, что говорило о том, что они, скорей всего, уже изрядно напромышляли в землях неверных. А потом события понеслись вскачь...
Несмотря на то, что Монополи уже три десятка лет принадлежал Венеции, в городе до сих пор не забыли той резни, что устроили горожанам захватчики. Однако, как пел один бард, "настоящих буйных мало, вот и нету вожаков". Оттого и чувствовали себя венецианцы в захваченном городе более-менее уверенно. Настолько, что гарнизон города и крепости состоял всего из сотни наёмников, вооружённого парусника и четырёх галер. При этом город обладал пусть и не самым лучшим, но хорошо оборудованным портом и мощными укреплениями, на которых в 1529 году разбились все мечты д'Авалоса взять Монополи силами семитысячной имперской армии.
Впервые в Монополи русские прибыли в прошлом году и вполне официально: торговать. И торговали вполне успешно. Но при этом мастера корпуса морской пехоты, специально отряжённые в дорогу князем, успели оценить толщину и высоту городских стен и башен, и совершенно справедливо предположили, что без осадной артиллерии и машин в случае правильной осады обойтись не получится. К тому же стоит учитывать и то, что Венеция в случае чего довольно быстро сможет прислать подкрепление. Так что для правильной осады надо было иметь большую, в несколько тысяч человек армию, вот только ни у князя, ни у герцога не было за душой столько сил и средств. А потому во главу плана было заложено кое-что другое.
Марш по италийским землям герцогу и его солдатам дался нелегко. Армию набирали с бора по сосенке. Князь, вспомнив одно "мудрое" решение папы, предложил использовать для захвата города разбойников, наводнивших в последнее время Италию, пообещав им по окончании дела полное прощение. В своё время таким образом папа римский нашёл несколько тысяч "добровольцев" для похода в Ирландию. Герцогу же удалось "заинтересовать" всего полторы сотни. Остальных бойцов пришлось набирать за полноценные дукаты. Но о железной дисциплине речи всё равно не шло.
Однако до Монополи эта разношёрстная толпа умудрилась добраться почти незамеченной. Всё же они как могли, пытались избегать обнаружения. Но даже если их и замечали, то в эти дни по Италии бродило столько вооружённых людей, что на их фоне немногочисленность и отсутствие пушек делало герцогское войско не столь опасным с виду. Особенно для городов.
В общем, как бы то ни было, но в очередной день похода, уже ближе к закату, Ферранте смог, наконец, увидеть стены столь вожделенного им города. Чтобы не глотать дорожную пыль, он с охраной всегда двигался ближе к голове колонны, так что вынырнувший из густой растительности лазутчик был доставлен к нему без долгих ожиданий. Велев воинам располагаться на ночёвку, герцог спрыгнул с коня и, выслушав предложение союзника, решил сам посмотреть на будущее владение.
Что же, судя по увиденному, Монополи явно не готовился к осаде. То есть, даже если слухи о блуждающей кондотте и дошли до города, то его защитники не посчитали это за явную угрозу. Да и впрямь, что могут сделать всего шесть сотен плохо обученных вояк без артиллерии? Тем более что незаметно подобраться к городу днём было практически невозможно. Да и что бы ему это дало? Взять с налёта сам город ещё можно, а вот цитадель — бывшее аббатство — без пушек и солдат, которых у него как раз и нет, уже никак. Ну, а на ночь же все городские ворота запирались. Вон, как раз на его глазах массивные городские ворота в надвратных башнях начали медленно затворяться.
Кивнув своим мыслям, герцог вернулся к своему войску, лишь мимоходом отметив, что лазутчик уже покинул его и отправился к побережью. И это было правильно. Долго тут незамеченным не простоишь, так что всё должно было решиться сегодня ночью. А пока что нужно было дать людям отдохнуть...
Связной от рутенов вновь появился в лагере уже ближе к полуночи и передал, чтобы воины герцога срочно шли к воротам, а потом, когда они откроются, ни на что не отвлекаясь, к цитадели. Однако точно подгадать время не получилось. Так и не выспавшиеся бойцы герцога, глухо ворча и позвякивая железом, слишком долго поднимались со своих лежанок и строились, так что скрип открываемых ворот они услышали ещё на подходе. И если б у охраны было больше людей, они вполне могли бы успеть поломать все планы нападавшим. Но всё-таки сотни бойцов было слишком мало, чтобы выставить надёжные патрули по всему периметру и теперь венецианцы расплачивались за свою беспечность. Даже высота стен не помешала рутенам забросить на них свои кошки и взобраться по верёвкам на самый верх. Куда труднее оказалось не нашуметь, когда захватывали ворота. Причём, пока один отряд открывал проход для воинов герцога, второй повторял всё тоже самое в цитадели, где и квартировали венецианские власти захваченного ими города. И, как это часто бывает, в самой цитадели всё прошло не так лихо, как на внешней стене, так что воинам герцога пришлось-таки позвенеть мечами, но это была уже скорее агония. Да, герцог понёс значимые потери, ведь венецианцы не были похожи на мальчиков для битья и когда осознали, что происходит, дорого продали свои жизни и свой город. Но герцог в первую очередь послал в бой вчерашних разбойников, так что основные потери понесли как раз они, сильно сожалеть о которых герцог и не собирался. Зато поутру над цитаделью уже развевался флаг Неаполитанского королевства, увидев который подобные флаги поднялись и на стоявших в гавани венецианских кораблях. Город был взят, и теперь герцогу предстояло выяснить, сдержит ли император своё обещание и как быстро Венеция пришлёт своё войско.
* * *
*
Архиепископ Смоленский, скинув свою тёмного цвета однорядку и запалив свечи, внимательно читал донесения агентов, побывавших по его указанию в Италии. Молодые священники, прошедшие княжгородскую школу, сумели многое вызнать о жизни в тех далёких краях. И даже примерные расклады среди сильных мира того и церковных иерархов. Впрочем, львиная доля такого успеха принадлежала тамошнему архипресвитеру, который практически сразу обозначил себя, как сторонника новой силы, что умудрённому годами Иуавелию не сильно понравилось. Ну не мог он поверить, что после подписания Флорентийской унии константинопольский патриарх настолько сдаст свои позиции. Ведь латиняне просто и без затей отбирали у него один приход за другим. А каждый приход — это деньги, идущие в казну патриарха. Не даром так зачастили в Москву гости с Афона — поняли в бывшей ромейской столице, какой куш они упустили, рассорившись с русской митрополией. Точнее сообразили, что назрела возможность вернуть Москву под свою руку, а вместе с этим и поток серебра, что выплачивала им некогда Русь. Сейчас ведь Константинополю платила лишь киевская митрополия, но в связи с последними событиями доходы Москвы и Киева были просто несопоставимы.
Иуавелий читал и думал одновременно. Нет, всё же его неуёмный послушник обладал ну просто поразительной способностью взбаламучивать вокруг себя всё, до чего мог дотянуться. Да ещё и не по одному разу. Вот мало ему было мыслей о патриаршестве, которые буквально взорвали двор митрополита, поделив святую братию на тех, кто поддерживал идею и тех, кто противился, опираясь на старину, так он уже с новой идеей заявился. Да такой, что у самого Иуавелия дух перехватило от её масштабности. Ибо князь был полон уверенности, что пришла пора русской церкви взять на себя тяжкий крест поддержки веры православной. Потому как патриархи ныне, попав под длань иноверцев, утратили свои возможности, отчего за прошедшие годы в православии многое утрачено было.
От подобной постановки вопроса даже такой просвещённый человек, как архиепископ Смоленска, утратил дар речи. Видит бог, не знай он своего послушника, решил бы, что в том взыграл грех гордыни, а то и вообще, бес вселился. Да, вот уже почитай сто лет, как русская церковь была автокефальной. Но несмотря на то, что в качестве правовой основы отказу подчиняться патриархии константинопольской было использовано 15-е правило Двукратного Собора 861 года, многие священнослужители до сих пор проявляли опасения за подобные чрезмерно самостоятельные действия. Тем более, что с восшествием на Константинопольскую патриаршую кафедру Геннадия Схолария в январе 1454 года Флорентийская уния, не встретившая сочувствия у большинства населения Греции, была окончательно отвергнута, и греческая церковь вернулась в лоно доуниатского православия. Таким образом исчез и прецедент, благодаря которому русская церковь заявила о своей независимости. Но автокефалия в равной степени была нужна и русской митрополии, и единому Русскому государству. Так что вопрос о воссоединении церквей на прежней основе даже не поднимался. Подчиняться патриархам, которые сами зависели от "бесерменов", по мнению великих московских князей было невозможно. Вот только от подобной категоричности не всё и не всем было хорошо. Довольно большое количество простых священнослужителей безмолвно страдало от того, что отношения между двумя Церквами все больше накалялись, хотя когда-то они строились на канонических принципах взаимоотношений дочери и матери. А высшие иерархи при этом порой опасались самостоятельно решать сложные богословские вопросы, что вело только к росту ересей, с которыми потом приходилось бороться всем миром. И пусть после победы нестяжателей наметилось небольшое сближение, но, как уже было сказано, возвращаться к прежним отношениям светская власть в Москве не желала. А патриарх не хотел и слышать о московской патриархии.
Оттого предложения царёва ближника явно не шли на пользу делу. Ведь князь не просто предлагал защищать православную веру. Он прямо говорил, что Русской церкви надобно отказаться от пассивности восточных патриархов, и действовать агрессивно, как их главный противник — католики. Иначе православие потеряет не только дальние страны, но и русские земли. Или забыли все, как 21 июля 1458 года на папском совете в Риме с согласия беглого митрополита Исидора, который папской курией, наплевавшей на решение русского собора, признавался единственным законным митрополитом "всея Руси", было принято решение о разделении единой до того Киевской митрополии на две части: Московскую и Киевскую (Литовско-Галичскую). Папа римский решил, кто и как на Руси христиан окормлять будет! Ладно, стерпели тогда. Но не пора ли вернуть должок? Потому как одной обороной войну за веру не выиграть!
А чтобы слова его не выглядели пустыми, привёл он к архиепископу людей из Вильно, связь с которыми, как оказалось, давно уже установили его лазутчики. И от этих гостей много интересного узнал тогда смоленский архиепископ.
Оказывается, едва в Риме произошло разделение единой Русской Митрополии на две, как в стольном граде Вильно православные жители создали "нашего православного христианства, греческого закона братство дома Пречистой Богоматери". А поскольку зародилось оно при Свято-Троицком мужском монастыре, то так его и прозвали: Свято-Троицкое православное братство. И своими главными задачами оно посчитало благотворительность, просвещение и защиту православной веры в великом княжестве. Цели более чем достойные с точки зрения архиепископа. И слава господу, что он так никогда и не узнал, как опечалился его бывший послушник, когда впервые установил связь с братством. А всё потому, что понял, что оно ещё не было той силой, в которую братства вылились к концу века. Впрочем, ведь и Брестской унии ещё не состоялось. Но тем не менее с подачи поляков в княжестве постепенно усиливалась привнесённая извне тенденция к ликвидации православного характера Литвы. Процесс родства через браки неумолимо из года в год поглощал часть православного общества в латинство. Отчего территории православных епархий всё гуще и гуще покрывались поместьями новообращённых католиков. А после король, ускоряя процесс, легко изымал олатинившиеся части православных епархиальных территорий, чтобы передать их в управление уже латинским епископам. Таким образом официально никем не гонимая и сравнительно спокойно живущая православная церковь постепенно слабела, незаметно уступая католикам один приход за другим. Вот только разглядеть этот процесс мало кто был пока что способен. Наоборот, казалось, что, пользуясь дарованной монархом свободой, православная церковь лишь укрепляется. Ведь по всей стране количество новых православных церквей и храмов только росло, а православная шляхта всё ещё составляла государственное большинство.
