Но во все времена находятся люди, что умеют видеть негативные тенденции даже в самые благоприятные времена. Их не любили, называли воронами, каркушами, били и даже изгоняли. Однако некоторые из них были либо слишком могущественны, чтобы их можно было легко снести, либо умудрялись не выделяться из толпы, и просто начинали тихо работать, чтобы противодействовать растущим угрозам.
Так в Литве появилось виленское братство, а чуть позже могущественный клан Острожских, спорить с которым мог позволить себе далеко не каждый. Братство было устроено по типу цехов, но, как и для клана Острожских, главным для него была единодушная деятельность на пользу православной веры. А поскольку защита веры подразумевала ее понимание и изучение, то с самого начала просветительскую задачу обе эти силы признали, как одну из главных.
К сожалению, до сей поры братство имело ещё довольно слабую организацию, мало средств и влияния, ведь в иной истории католическая агрессия стала всеми очевидной лишь после Люблинской унии. Тогда-то и началось по всей Литве увеличение числа братств и их попытки установить более тесные связи с восточными патриархами. Пока же этот процесс затронул только Вильно в Литве и Львов в Польше.
Вразумительно поговорив с членами братства, как до этого с князем, Иуавелий, наконец, осознал, какое мощное средство могла получить в руки Русская церковь. Братства, если им оказать действенную помощь, могли превратиться не просто в осла, гружённого золотом, но стать главным рупором церковной пропаганды! Это была сила, способная взорвать Литву изнутри. Но чтобы воспользоваться ею, нужно было кое-что иное, чем одни деньги. И архиепископ даже знал, кто может быть сведущ в нужном вопросе.
Что же, бывший монастырский послушник не подвёл своего игумена. У князя действительно были за плечами не только идеи, как использовать эти братства, но и то, как их обустроить, чтобы они стали более крепкими и устойчивыми. Так что Иуавелий, более-менее вникнув во все детали, срочно поспешил в Москву, где представил всё, как плод своей работы на посту смоленского пастыря. Правда, насмешливый взгляд Вассиана слегка подорвал его уверенность, однако дальше многозначительного кхекания старец не пошёл, так что архиепископ смог убедить митрополита в нужности сей работы, а также в том, чтобы отдать это направление в его руки. В конце концов, от Смоленска много ближе до Вильно, чем от Москвы.
И вот теперь, спустя годы, виленское братство прочно сидело на московском золотом крючке. Нет, официально основные средства для своей деятельности оно получало от благотворителей — православных дворян и мещан, а также от взносов своих членов. Вот только одних их на всё явно не хватало, ведь средства братства тратились на содержание братской церкви, помощь православным братчикам и просветительскую деятельность. При этом книгоиздание Москва пока что держала за собой. И даже когда у Острожских появился Скорина со своей друкарней, это вовсе не помешало налаженному делу, потому как книг на всю Литву требовалось многие сотни. За последнее время виленское братство выплеснулось за границы города и вдумчиво обихаживало окрестные земли.
Ну а главным направлением деятельности церковных братств стала организация школ, дающих православным мальчишкам начальное образование. В них преподавались предметы, составлявшие "Семь свободных искусств": грамматика, риторика, диалектика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия. А также латинский, греческий и русский языки и краткая выжимка из истории Руси (написанная завуалированным языком, но в основном в духе московского видения прошедших событий). Кроме того, им давалось религиозное образование и воспитание ведь конечной целью учёбы была защита православной веры с помощью массового религиозного просвещения народа.
В общем, архиепископ посчитал, что на отлично справился с работой. Но почивать на лаврах ему вновь не дал неугомонный бывший послушник, который примчался к нему с очередной "здравой мыслью"!
Оказывается, купцы, ходившие в Италию, нашли в ней земли, где до сих пор службу вели по православному обряду. Хотя папские легаты делали всё, чтобы оторвать прихожан от дедовой веры и перекрестить их в латинство. А восточные патриархи, как обычно, ничем не могли помочь в сложившейся ситуации. И князь предлагал ни много ни мало, а взять и перетянуть те приходы под руку русской митрополии. От услышанного даже у архиепископа волосы встали дыбом. Одно дело соседняя Литва и совсем другое — далёкая Италия. Вот только князь оставался непреклонен, постоянно укоряя, что папа отчего-то может совать свой нос куда захочет и где захочет, а православные почему-то нет. Дошло до того, что Иуавелий без затей выгнал князя взашей из своих покоев, но когда это Андрейку останавливало? Тут как бы не наоборот, только раззадоривало его. Вот и с этим вопросом он не отстал поганец. Да и Иуавелий уже не был столь строг в суждениях. Ибо сразили его слова княжеские про однажды уже шанс упущенный. Архиепископ ведь не поленился, собрал нужные сведения и теперь и впрямь думал, отчего не удалось в своё время Орду окрестить? Ведь была же в Сарае целая епархия! Так отчего уступили её магометанам?
В общем, послал он в Италию за княжеский кошт двух своих людей, чтобы выяснить, что там и как, и теперь читал их отчёты, дивясь прочитанному. Вроде бы и земли другие, и народ иной, а итальянец, так же, как и литвины, просил злато и поддержку, взамен обещая своё содействие, коли это понадобится для защиты паствы. Ишь хитрец какой, ещё ничего не решено, а он уже юлить пытается. Но коль правильно разыграть всю партию, это могло стать существенной поддержкой в подвисшем вопросе русского патриаршества. Да и доходы с италийских городов в церковную казну тоже ведь немалые выйдут. Тем более, что красное вино, что для обрядов надобно, с тех земель самое лучшее привозят. Но это если их удастся под русскую митрополию вырвать. Чему не только папа римский, но константинопольский патриарх противится станет. Впрочем, за патриарший венец в этом вопросе можно будет и уступить, если что. Вот только прав князь-шельмец, не все в Церкви к такому готовы. Слишком многие по старине живут и ничего вокруг видеть не желают. А коли им встреч пойдёшь, можно и сана лишиться, да и голову потерять тоже. Чай жизнь в монастырских подземельях не сахар. Но как же хочется прищемить нос этим замшелым пням, да и, чего греха таить, коль дело выгорит — это здорово ему поможет занять место митрополита. А там, глядишь, и патриарший куколь недалёк.
Горели, оплывая свечи. Тихо шуршали перекладываемые листы. Архиепископ вдумчиво читал донесение своих людей. Читал и думал. Ибо тот, кто ничего не делает, ошибается редко, но и больших высот достигает того реже. А архиепископ Смоленский был изрядно честолюбив.
Глава 23
Вечерняя прохлада опустилась на изнемогавший от дневной жары Краков и Сигизмунд, стряхнувший сонный дурман, решил вновь вернуться к прерванным делам, благо ближайшие советники всё ещё находились во дворце. Но едва он вошёл в залу, на столе в которой слуги расстелили большую карту королевства и сопредельных земель, как в неё же разъярённой фурией ворвалась его супруга.
— Что ввергло вас в подобную ярость, любовь моя? — поинтересовался король, в глубине души надеясь, что Бона предпочтёт излить своё раздражение на ком-то другом. Но он ошибся.
— Эта чёртова девка, — воскликнула итальянка, багровея лицом, — заявила, что раз царь стоит выше короля, то и царица стоит выше королевы. Я в гневе, супруг мой. А ведь я вас предупреждала, что не стоит отдавать Анну за московского правителя. Но ваши советники строили такие планы, такие планы...
Слушая быстрый говор собственной супруги, Сигизмунд лишь печально усмехнулся. Ну да, выдавая Анну Мазовецкую за московского государя в Кракове надеялись на несколько иной сценарий. Вот только княжна оказалась отнюдь не Еленой, которая, несомненно любя своего мужа, короля польского и великого князя литовского, между тем могла воздействовать на него в угоду желаниям своего батюшки, государя Московского. Ну, по крайней мере так думали сам Сигизмунд и многие его царедворцы. Увы, Анна внезапно показала характер и отказалась наушничать на своего мужа и новую страну. А уж когда царский титул вознёс её над всеми правителями Европы (чай не пьяный дурачок сидел в Кремле, да и обсмеиваемые в учебниках будущего "длиннобородые и долгополые" бояре хорошо понимали то, чего так и не могут уразуметь их "продвинутые" потомки, что царь и император суть один и тот же титул), то и вовсе чрезмерно возгордилась, по мнению многих магнатов и шляхтичей, особенно тех, кто строил на её замужество большие планы.
И уж тем более никак Анна не тянула на тибетскую принцессу Садмаркар, которая будучи выданной замуж за правителя более могущественного, чем её родное, государства Шангшунг не только передавала своему царственному брату сведения о внутренней политике страны, интригах при дворе и передвижениях шангшунгских войск, но и передвижениях самого своего супруга. В результате этих сведений в один прекрасный день в узком горном ущелье царскую свиту встретила хорошо организованная засада и шангшунгский правитель был убит, а его охрана уничтожена. Смерть государя тут же привела к хаосу в стране, чем и воспользовалась молодая вдова. Поддерживая нужные кланы, она обеспечила своему брату лёгкую победу над сильным и могущественным врагом, позволив объединить две страны в одну.
К счастью, европейцам пока что был малоинтересен какой-то Тибет. Но Анна и вправду своим поведением "огорчала" краковских интриганов.
— Полноте мадам, — вздохнув, король оторвался от своих мыслей. — Польша не признает царский титул московского князя. Даже титул "всея Руси" для Василия излишен. И вы это знаете.
— А толку? Ваше непризнание свершившегося факта только вызывает усмешки в Европе. Царский титул Василия признали все, от императора, до патриарха константинопольского, не смотря на все разногласия среди ортодоксов. И поверьте, вскоре и Литве придётся это сделать, ведь московиты не пожелают вести переговоры о продлении перемирия без признания царского титула своего государя.
Сигизмунд с изумлением взирал на её побагровевшее от негодования лицо. И только потом до него дошёл смысл сказанного.
— Вы опять лезете в политику, моя дорогая. А между тем, спешу напомнить, что и вы тоже были полностью согласны с тем, что Анну надо было убрать из Мазовии. В результате княжество вошло в состав Короны, а Габсбургам и Гогенцоллернам пришлось потесниться. Что же касается мужа для Анны, то моим советникам такой вариант показался даже лучше, чем вариант с удельными князьями. Признавать же царский титул мы не собираемся. Если московиту нужен мир, он знает, как обойти это препятствие. Ежели нет, то какая разница, что послужит поводом?
— Я посмотрю, муж мой, вы стали слишком беспечны. Разве Литва сейчас готова к войне? Нет, а потому новая война с Москвой — это потеря новых территорий. А между тем литовские земли должны принадлежать Польше, Польше и только Польше! Не вы ли пеняли сестре московита, что она позволила отдать Москве слишком много земель? И сами же потеряли не меньше. Чем возбудили в московском звере лишь больший аппетит, и теперь Василий нацелился ещё и на Мазовию. Да-да, что вы так смотрите? Эта негодница Анна написала мне письмо, в котором протестует против решения сейма. Видите ли, этот пьяница Януш, видимо находясь в винном угаре, переуступил свои права на княжение ей. О чём она и написала мне.
— Что? — казалось, что Сигизмунд аж подскочил на месте, таково было его удивление.
— Да, брат и сестра в тайне составили этот договор, скрепив его для большего веса печатями папского посланника. То-то она так спокойно отреклась от своих прав. Змея подколодная, она заранее всё знала.
— Надо же, — усмехнулся пришедший в себя Сигизмунд, — московиты научились делать неожиданные ходы. Впрочем, решение сейма нерушимо, так что то, о чём там думает себе Анна, польскую корону мало заботит.
— А не слишком ли часто мы отрекаемся от подобных забот, муж мой? У нас подрастает два сына...
— И Сигизмунд уже признан правителем в Литве, — перебил её король. — Так что прямое наследование польского трона от отца к сыну, как вы того и хотели, в настоящее время обеспечено. Правда, это вызвало бурный всплеск шляхетского недовольства.
Бона поморщилась. Действительно, после того, как её хитрый план по признанию юного Сигизмунда великим князем Литовским был претворён в жизнь, шляхта почувствовала себя задетой тем, как её ловко провели, вынудив дать согласие. В результате, чтобы не позволить кому-либо в будущем превратить Польшу в наследственную монархию, коронационным сеймом в Петрокове было принято постановление, что отныне выборы правителя будут происходить только после смерти предыдущего короля. А то ведь сложившаяся усилиями хитрой итальянки ситуация привела к тому, что шляхте и магнатерии, дабы не потерять Литву, придётся признавать Сигизмунда-Августа и польским королём, не требуя от того ни экономических, ни политических уступок. А ведь шляхтичи ещё не отошли от той оплеухи, что получили от королевы в вопросе коронных владений. Да, Бона в этот раз всё же смогла настоять на том, что наследственные вотчины Ягеллонов это личное имущество короля и покрывать доходами от них прорехи в казне, сделанные к тому же по большей части не королём, непозволительно. Для того имеется королевский домен и государственные налоги. Какой бой она выдержала с Сигизмундом, доказывая тому, что быть рыцарем это, конечно, прекрасно, но при этом абсолютно не обязательно быть дойной коровой, лучше не рассказывать. Придворные до сих пор с содроганием вспоминали, какой ор стоял в королевских покоях, и стеснялись произносить те слова, что порой слетали с нежных губ их королевы. Однако Сигизмунд был всё же излишне щепетилен в подобных вопросах (а может просто куда лучше знал нрав и обычаи своих шляхтичей), и поменять своё мнение его заставил, как ни странно, восточный сосед, затеявший грандиозную стройку на своих южных границах. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять для чего это делается, и как это может отразиться на владениях самого Ягеллона. А тут ещё и жена умело, а главное вовремя, накапала на мозги и Сигизмунд, проведя внеплановую ревизию казны королевства и великого княжества, пришёл в тихий ужас от всего там увиденного. О каких планах можно говорить, если в закромах обоих государств мышь повесилась! Причём большую часть собранного просто и без затей растащили по магнатским скарбницам. Так что, когда Рада в очередной раз обратилась к королю с просьбой выделить из господарской казны деньги на государственные нужды (читай покрыть из личного кармана короля их воровство), она впервые услышала отказ. И это вызвало среди магнатерии настоящий шок! Кем-кем, а дураками они не были и прекрасно понимали, что с пустой казной Польша будет обречена.
Паны-рада насели на своего государя, переходя от лести к завуалированным угрозам, но выбрали для этого не совсем подходящий момент. Бона крепко держала ситуацию в своих руках и умело подзуживала мужа. Пусть либо подобное бремя несут все земли шляхты и магнатерии, либо король, как такой же шляхтич, не обязан спонсировать ошибки казначеев (так Бона Сфорца обозначила беспардонное воровство). Раз паны-рада не горят желанием отказываться от столь славной традиции, то традицию надо слегка изменить! Ведь все внесут куда больше, чем один король. И Сигизмунд, постоянно накачиваемый женой, сумел устоять в этом споре, твердя как мантру: "либо все, либо никто". В конце концов, магнаты сообразили, что их ловко загнали в логическую ловушку, из которой было не так уж и много выходов. Прямо потребовать от короля оплачивать расходы казны означало прямо признать его не равным себе, а стоящим отдельно. А ведь король не может быть ниже подданных по положению! Признать, что магнаты Ягеллоны должны из личных средств оплачивать государственные дела, значить признать, что это могут делать и другие шляхтичи. А оставить всё как есть — оставить Польшу с пустой казной.
