Поняв, что хорошего выхода нет, магнаты обрушили на голову королевы сотни проклятий, ведь всем при дворе было ясно, кто виноват в непривычной упорности короля в деле, которое все привыкли считать традиционной обыденностью.
Зато уже вскоре лично у короля появились столь непривычные для него лишние деньги, которые он мог теперь использовать для собственных нужд, не считаясь с панами-радой. И первым делом королевская чета направила их на облагораживание собственных земель, поскольку люди Боны уже давно выяснили, что владения Ягеллонов могли приносить куда больше дохода, если их правильно обиходить.
И нет, воспитанный в старых традициях Сигизмунд не бросил страну на произвол и частично покрывал финансовые дыры государевой скарбницы, ведь иначе Польша вполне могла рухнуть в пучину экономического кризиса на радость её многочисленным врагам, но делал это теперь не в ущерб собственным планам, да ещё и требовал (по наущению жены) чтобы за каждый злотый, отданный им из личных сбережений, подскарбий давал полный отчёт.
Разумеется, подобные вести очень не порадовали панов-рады. Они ведь хорошо понимали, что богатый король — сильный король. А сильный король — угроза их вольностям. Да, они смогли урезать кварцяное войско, содержащееся за счёт казны, но урезать личную дружину магната были бессильны. Ибо это было беззаконно! И потому количество личной армии магнатов упиралось только в финансовые возможности самих магнатов. Но если Сигизмунда они знали довольно хорошо и понимали, что на старости лет тот не выступит против вольностей шляхетских, то вот в королеве, а тем более подрастающем наследнике они уже столь уверены не были.
Так что Бона прекрасно поняла невысказанные опасения своего супруга. Но лишь фыркнула в ответ. Она ведь тоже не сидела без дела, успокоенная своим титулом, а действовала так, как её учили в ранней юности. Так что не можновладцам тягаться с ней в искусстве интриг! Конечно, предательство, нож, яд и подкуп — всё это давно и прочно вошло в арсенал вельмож по всему миру, но именно в Италии это стало форменным искусством. Недаром Екатерина Медичи ещё прогремит на всю Европу, как великая интриганка и отравительница. Однако кто сказал, что Сфорца в чём-то уступают Медичи? Просто в иной истории Боне Сфорца удалось решать стоящие перед ней задачи с куда меньшим противодействием. Да и та несчастная охота, что поставила крест на её дальнейшем материнстве, тоже наложила свой отпечаток. Но история медленно, но неизбежно менялась, заставляя умную и деятельную итальянку поступать более кардинально, так как настоящий политик остро чувствует нарастающую угрозу, даже если и не может пока что прочно ассоциировать её с чем-то конкретным. И Бона действовала сообразно меняющейся обстановке, заставляя меняться и собственного мужа. Сигизмунду это не нравилось, но он тоже был политик и тоже многое видел и чувствовал. Да к тому же отнюдь не желал своим сыновьям того, через что прошёл сам: долгое время быть принцем без королевства.
— Да и Войцех тоже не останется без короны, мадам, — закончил он.
— Вопрос не в наличии короны, а в её значении, — устало произнесла Бона и опустилась на стул. — Герцогская корона тоже ведь корона. А между тем, вы, муж мой, слишком многое упускаете из своих рук по благородству своей души. Наследство после Людвика Венгерского могло отойти Войцеху, но вы предпочли сыну родственника вашей первой жены. Я понимаю, вы нацеливались на корону Чехии, но в результате не получили ничего. В отличие от Фердинанда, который получил обе короны. И что, как устойчив нынче трон Запольяи?
— Вы же знаете, что Януш сейчас в Польше, изгнанный из всех своих владений. Но султан обещал поддержать его. Так что думаю, в следующем году многое изменится.
— О да, с этим я готова согласиться. Но султан, прежде всего, преследует свои цели. Да, пока он враждебен Габсбургам, нам с ним по пути, так что я бы посоветовала вам, муж мой, договориться с ним о венгерских делах, но не афишируя этого на всю Европу. Заодно пусть укажет своим разбойникам не трогать Бари и его окрестности. А вот с Яношем нужно что-то решать. Он ведь тоже не венгр, но королём избрали его, хотя Ягеллоны правили Венгрией не мало лет. И вот результат: Запольяи проиграл, и венгерские магнаты один за другим переходят на сторону Фердинанда. О, я бы многое отдала, чтобы султан проредил бы эту алчущую лишь своего свору.
— Януш только ждёт помощи от султана...
— А должен получить её от нас. Тем самым мы покажем венграм, что Ягеллоны настолько великодушны, что принимают их выбор, но не бросают в трудные дни. А Фердинанду тем самым отвесим изрядную пощёчину. Нечего тянуть на голову одну корону за другой. Лучше бы он так конфликтовал с Карлом за владения своего отца. В общем, имеющихся у нас теперь денег хватит, чтобы нанять для Запольяи несколько польских хоругвий. К тому же русневский староста предложил мне интересный вариант...
— Вы в последнее время излишне опекаете этого шляхтича, — казалось, в голосе Сигизмунда прорезалась ревность.
— Ну, ещё бы, — усмехнулась Бона. — Ведь в отличие от большинства других, знающих только как саблю держать, Васько понимает, с каким трудом делаются деньги. И ему для этого не нужны никакие управляющие. А эта его идея с отправкой кораблей прямиком в Бари уже принесла в нашу казну не мало новых коп грошей. Таких людей, ваше величество, стоит привечать самим, либо их приветят другие, но с выгодой для себя.
— Ну, хорошо, мадам, продолжайте, — махнул рукой Сигизмунд. — Что там придумал это ваш умелец.
— К армии Запольяи могут присоединиться те воины с низовьев Днепра. А вы за это пообещаете им своё прощение за их своевольные походы на турецкий берег.
— К чёрту, мадам, — вскочил, присевший было на соседний стул король. — Эти разбойники, едва получив прощение, тут же нарушат все запреты. Хорошо же мы будем выглядеть, раз за разом прощая висельников!
— Успокойтесь, муж мой, — усмехнулась Бона. — Эти славные степные жолнеры делают то, что не в состоянии сделать магнаты — заселяют окраины Литвы. И заметьте, не просят у вас при этом ни гроша. А то, что при этом страдают подданные крымского хана, так что ж с того. Я бы на вашем месте давно приняла бы предложение панов Дашкевича и Полоза и, как московит, сидела и потирала руки, видя, как земли моего врага разоряют по твоему указу, но при этом сам ты остаёшься в стороне.
— Вы не на моём месте, — устало бросил Сигизмунд.
— Потому всего лишь даю вам советы, — склонила свою прелестную головку Бона. — Что же касается степных жолнеров, то эти храбрецы просто помогут Яношу вернуть потерянные земли, не разоряя вашей казны.
— И зачем это нам?
— У нас ведь не только сыновья, — улыбнулась итальянка. — У нас есть ещё и дочери. Разве вы не хотите видеть их на троне? Да и Януш, как и любой человек, смертен.
— Что это за намёки, мадам? — а вот теперь в голосе короля явно прорезалась злость. Януш Запольяи для него ассоциировался, прежде всего, как память о Барбаре, а зная, как его нынешняя жена мечтает о короне для младшего, он мгновенно подумал о том, о чём думать не хотелось.
— Боже упаси, ваше величество, — казалось, что Бона прекрасно поняла мысли мужа. — Но Януш ведь не только король, но и полководец. А судьба бедного Лайоша как бы намекает, что в бою может случиться разное. Именно поэтому я не желаю отпускать вас на войны, куда вы с таким постоянством от меня сбегаете. Возьмите, наконец, пример с Франциска. Ему хватило Павии, чтобы понять, что войну можно вести и из столицы.
— Я услышал вас, мадам, — в задумчивости пробарабанил пальцами по столешнице король.
— И ещё, ваше величество, — голос королевы стал сух и полон официоза. — Я бы очень хотела, чтобы прежде, чем вы броситесь помогать брату вашей первой жены, вы подумали о Польше и её интересах.
— Я всегда думаю об интересах Польши, мадам, — поморщился Сигизмунд. — Но у вас ведь опять есть свои соображения, которые вам обязательно нужно донести до нашего слуха. Что ж, я слушаю вас.
— Я бы предложила вам подписать с Запольяи договор о взаимной преемственности. В случае смерти короля престол отойдёт либо сыну Яноша, либо Ягеллонам. Взамен стороны обязуются помогать друг другу в борьбе за венгерскую корону. Кроме того, юная София должна быть объявлена невестой Яноша, а в случае рождения сына и преждевременной смерти короля в опекунский совет должен обязательно войти польский король. Нельзя позволить Габсбургам вновь не дать вам стать опекуном, как это случилось с племянником.
— Однако, дорогая, ваши слова не лишены смысла. Но что же делать, если у Яноша родится дочь?
— Молить господа, чтобы у вашей старшей дочери родился сын. Церковь, конечно, запрещает близкородственные связи, но в данной ситуации, они уже не будут столь близки. А лучше сразу прописать, что наследником венгерского трона должен быть мужской потомок Запольяи, либо Ягеллонов.
— Магнаты на это не пойдут.
— Пусть ваши советники будут убедительны. Особенно с перебежчиками. Ведь когда Януш будет контролировать большинство земель Венгрии, магнатам, чтобы не потерять владения, нужно будет отречься от присяги Фердинанду и вновь присягнуть Запольяи. Вот и пусть сразу признают сложившееся положение дел. В конце концов, правила диктует победитель, а их никто не просил изменять королю, которого, к тому же, они сами избрали.
Бона поднялась со стула, сделала вежливый присест и величаво удалилась, оставив Сигизмунда в задумчивости. Многое в словах супруги (и не только сказанных сегодня) ему не нравилось, но видя, как вокруг Польши один за другим складываются враждебные союзы, он понимал, что в них есть своя правда. Да и Венгрия в последнее время и впрямь стала привлекать слишком много его внимания. И не только из-за венгерской короны. Очень уж ему не понравился новый молдавский господарь. Нет, едва взойдя на престол, Петру Рареш первым делом постарался укрепить старые связи Молдавии с Польшей, подтвердив договор о мире и торговле. Но уже вскоре стало ясно, что при этом он ведёт свою, и вряд ли удобную для Польши, игру. Уже через год, воспользовавшись сложившейся ситуацией, он вторгся в Трансильванию и атаковал город Быстрицу, который, как и другие так называемые саксонские города региона, поддерживал притязания Габсбурга. Разгромив немецкие войска, Петр Рареш захватил богатую добычу, включая пятьдесят пушек, и наложил на город Брашов крупную контрибуцию. Вот только сделал это Рареш вовсе не для помощи Запольяи. Конечно, османы, по жалобе Януша, не позволили ему удержать захваченное, но, похоже, эти победы вскружили голову молдавскому господарю. Теперь он планировал восстановить союз Молдавии с Москвой и с Габсбургами. А любой подобный союз в Польше воспринимали как угрозу в первую очередь для себя.
Начавшие входить в зал вельможи прервали королевские раздумья, однако лишь затем, чтобы быть им озвученными. Увы, но королевские советники не приняли тревогу государя. Им не верилось, что какие-то пастухи с косами пойдут войной на сияющих, безудержных в бою, польских рыцарей. Так что всё внимание королевского совета было обращено на так и не решённый вопрос пограничных земель с герцогством Померанским и замаячивший на горизонте союз Георга Померанского с Василием Московским.
* * *
*
Конец 1528 года в Европе выдался тревожным и во многом совсем не таким, каким он был уже однажды, но в иной реальности.
Одно из главных отличий случилось в Священной римской империи германской нации. Потому что на этот раз мятеж Филиппа Гессенского пошёл совсем по иному сценарию. А триггером, спустившим в уборную все благие начинания и Лютера и Грегора Брюка, да и Меланхтона, сумевшего заподозрить обман, но не успевшего к началу событий, стало хоть и неудавшееся, но, тем не менее, всё же совершённое покушение на саксонского курфюрста науськанным католическими священниками (по крайней мере, именно так показал допрос несостоявшегося убийцы) фанатиком. И если до того ландграф Гессенский ещё хоть капельку сомневался в словах фон Пака (что, учитывая его взгляды на ситуацию, довольно спорно), то теперь он, как говорится, закусил удила, а тот, кто смог в иной реальности его образумить, к сожалению, был в этот момент прикован к постели. В результате ландграф Гессенский, не смотря на молодость уже прошедший не одну кампанию, решил действовать на опережение. И его не остановило даже то, что после начала активных действий его на вполне законных основаниях могли обвинить в нарушении мира и спокойствия в землях империи, о котором с таким трудом договорились делегаты на съезде в Шпейере. Да и сам Лютер, яро выступая против католицизма, был при этом против того, чтобы затеянная им Реформация распространялась через военные действия. И уж тем более он не признавал права территориальных князей выступать против императора, о чём прямо заявлял в своём сочинении "О светской власти". Но сейчас ландграф не слышал ничего и никого, и уж тем более не верил заверениям участников "антилютеранского заговора" о том, что никакого заговора не было. Пролитая кровь соратника требовала от него активных действий. Так что, собрав значительные силы, он в мае 1528 года вторгся во владения епископов Майнцского, Вюрцбургского и Бамбергского. И немедленно выдвинул католикам свой ультиматум, а так же свой Протест против решений Вормского эдикта и Шпейерского съезда. Но в этот раз он не стал ждать на него ответа, а сразу же двинул свои войска дальше, стремясь не дать оппонентам соединить свои дружины в единую армию.
И как раз в этот момент ландграфа, загнав по пути немало лошадей, и догнал тот, кто всё это фактически и затеял — вице-канцлер герцога Георга Саксонского Отто фон Пак. После того дорожного разговора, что случился с ним по пути в Венгрию, он, сообразив, что события могут свершиться во время его отсутствия, основательно озаботился тем, чтобы новости из империи не тянулись до него неделями и теперь хвалил сам себя за предусмотрительность. Его человек, не щадя ни себя, ни лошадей, довольно быстро добрался до него с известием о покушении и на этот раз неугомонный секретарь не стал полагаться на "авось", а предпочёл лично держать руку на пульсе событий. Уж кто-кто, а он-то точно знал, что никакого "антилютеранского заговора" не было, так что оставлять своего ландграфа без присмотра в такой момент было для его далеко идущих планов смерти подобно.
Простившись с королём Венгрии, он немедленно отправился в путь, но как ни гнал лошадей, всё же к самому началу событий не успел, однако, влившись в свиту ландграфа, быстро вошёл в сложившуюся ситуацию и понял, что удача не отвернулась от него, и он прибыл как раз вовремя. Потянув привычные нити, он сумел в короткий срок замкнуть на себя всю информацию, что шла на доклад молодому аристократу, и стал умело фильтровать поступающие сведения. На руку его планам сыграло и отсутствие в лагере саксонского курфюрста. Союзнические и династические связи Филиппа Гессенского буквально выдвигали его на роль лидера протестантского блока, но сторонник дипломатии Иоганн Твёрдый Саксонский имел на своего более молодого соратника довольно сильное влияние (что и позволило ему в иной реальности остановить начавшуюся войну). А вот Филипп, в отличие от большинства других лидеров Реформации, довольно рано понял неизбежность столкновения партии реформы с Карлом V и католиками, и потому морально был давно готов к применению силы. На чём и сыграл опытный интриган фон Пак, подсунув ландграфу тот поддельный договор из Бреславля.
