Но одними советами фон Пак не ограничился. Прекрасно понимая силу слова, он обратил своё внимание на печатное дело. Нанятые им люди работали не покладая рук, и в результате на германские земли обрушился буквально вал прокламаций, в которых католиков обвиняли в стремлении "насадить идолопоклонничество, восстановить мессы и иные нарушения Слова Божьего и уничтожить истинное вероучение".
Однако триумфального шествия, как на то надеялись сторонники Протеста, не получилось. Католики, конечно, не хотели войны, но ввиду агрессивных действий ландграфа Гессенского тоже начали собирать войска. В результате первая же попытка остановить армию Филиппа вылилась в целое сражение, в котором ландграф одержал убедительную победу. И тут же вторгся в земли тех, чьи полки он только что разгромил. Захватив таким образом новые территории, он по праву завоевания немедленно приступил к реквизиции церковных владений, что позволило ему изыскать дополнительные средства на содержание наёмников. Увы, но эта поспешность поставила князей-протестантов в глазах всех имперских сил в положение агрессоров и нарушителей общественного спокойствия, отчего их призывы не нашли сочувствия в большинстве германских земель. А тут ещё и император во всеуслышание заявил, что он верен решениям Шпеерского съезда и собирает лояльные ему войска не для войны за веру, а ради наказания мятежных вассалов, поставив тем самым союзников Филиппа Гессенского и тех из протестантов, кто ещё не определился с выбором, по разную сторону баррикад. На самого же Филиппа была наложена имперская опала за нарушение мира в Империи в столь тяжкий момент. И, как совсем недавно Иоганну Саксонскому, император пригрозил ему потерей ландграфства, права на который он собирался передать другому претенденту, если Филипп в ближайшее время не одумается и не преклонит перед ним свои колена.
Однако обе стороны при этом прекрасно понимали, что сил одновременно воевать и в Италии, и в Германии, у императора не было, так что вопрос окончательного решения вспыхнувшего конфликта на время завис в воздухе. Вот только землям империи от этого лучше не стало. Ситуация застыла в неустойчивом равновесии, обоим партиям не хватало войск для решительного наступления, но война агитационная, пропагандистская вспыхнула с небывалой силой. Эмиссары ландграфа так и сновали между германскими землями, уговаривая, убеждая или примитивно подкупая. И правители имперских княжеств, графств и марок начали постепенно собираться в союзы, конфигурация которых была порой самой невероятной...
А вот в Италии события шли своим чередом. Осада Неаполя провалилась, и теперь имперские отряды принялись зачищать окрестные города от французов и их сторонников.
Венецианцы, потеряв Монополи, схватились за голову, ведь они лишились последнего порта в Апулии, отчего Адриатический залив прекращал быть венецианским морем, однако пока они собрали необходимые силы и флот, в город уже вошёл с небольшой, но обстрелянной армией Альфонсо д'Авалос, получивший свободу в результате перехода Генуи на сторону Империи. И там в торжественной обстановке и под звуки салюта состоялась передача города от герцога Сан-Пьетро ин Галатина, освободившего его из венецианской оккупации, в имперское управление, а взамен Ферранте получил выправленные по всей форме бумаги по которым в его руки отходил портовый город Галлиполи. После чего оба аристократа дружески обнялись, даже не подозревая, что в иной истории Монополи был обещан императором в собственность как раз д'Авалосу, а сам герцог стал изгоем, которого император так и не помилует до конца его жизни. Но история для них обоих уже пошла по иному пути.
Зато эрцгерцог Фердинанд, не смотря на две новые короны, что увенчали его голову, чувствовал себя не совсем уютно. В Венгрии за право властвовать ему противостоял довольно деятельный магнат Янош Запольяи, которого поддерживали османский султан, польский король и мятежники из Империи. А Сигизмунд, кроме всего прочего, в очередной раз объявил свои претензии на чешский престол, давая понять, что не смирился с ситуацией и готов бороться дальше. И пусть Фердинанду удалось изгнать Яноша за пределы Венгрии, отчего колебавшиеся или даже признавшие Запольяи королём магнаты начали массово переходить на его сторону, но ситуация от того ещё далеко не разрешилась. Потому как на горизонте вновь замаячили османы.
Пока Фердинанд и Запольяи активно боролись за венгерский трон, они без значительного сопротивления завоевали Боснию, Герцеговину и Славонию, и отнюдь не собирались на этом останавливаться. Более того, понимая всю важность борьбы гяуров между собой, султан в феврале 1528 года заключил с Яношем союзный договор, по которому тот признал себя вассалом Сулеймана, а Сулейман пообещал тому взамен финансовую помощь. А судя по донесениям шпионов, и не только финансовую.
Не менее тревожно было и на севере Европы. Успешная высадка Кристиана и захват им Норвегии заставила всколыхнуться всех. Но первой выступила всё же Ганза. Её купцы, решив, что их непримиримому врагу помог, так сказать по-родственному, император, потребовала от Дании закрыть Зунд для кораблей из Нидерландов и других имперских владений. Фредерик, задолжавший Ганзе крупную сумму денег (а купцы, кроме платы за помощь, ни доли сумняшеся повесили на него и те 120 817 золотых марок, которые должен им был и бывший датский король Кристиан II), не мог им отказать и, издав требуемый запрет, принялся нанимать, а точнее реквизировать купеческие корабли, так как за прошедшую Смуту датский военный флот изрядно поредел. Но эти действия явно не понравились датским судовладельцам, так как лишали их будущей прибыли. Впрочем, их глухой ропот был пока слишком тих для королевского слуха.
Зато изрядно возбудились купцы из Нидерландов. Особенно большие возмущения высказывали в провинции Голландия, на долю которой приходилось до девяноста процентов всего балтийского плавания (и голландский Амстердам, пока ещё не заметный в тени Антверпена, именно на балтийских товарах и начал свой рост). Им вторил польский Гданьск, напрочь забывший про ганзейскую солидарность ради собственной кубышки. Гданьские представители на собравшемся съезде Ганзы прямо обвинили Любек в желании порушить всю гданьскую торговлю. Ведь имеющихся у города торговых судов просто не хватит, чтобы вывезти всё зерно, что по осени соберётся на городских складах.
Однако тут на помощь Любеку неожиданно пришли рижские посланцы. Ну а как вы думали, Ганза — это ведь не про страны, Ганза это союз торговых городов и то, что Рига теперь входила не в Ливонию, а в Россию статуса ганзейского города её никак не лишало. Русский царь, как ни странно, на этом не настаивал, а сами рижане выходить из союза не спешили. Любек тоже не спешил поднимать этот вопрос, так как ливонские города были политической опорой прежде всего для пытающегося взять на себя роль ганзейского лидера Гданьска, а для Любека так и оставались надёжными торговыми партнёрами. Но Русь не Ливония и терпеть верховенство Гданьска в своих городах не будет. Как, впрочем, и Любека, но Любек при этом мог рассчитывать не только на незыблемость торговых отношений, но и на политическую поддержку ливонских городов во всём, что не касалось интересов восточного императора. По крайней мере, именно такие намёки сделал им новый ливонский наместник, в чью юрисдикцию перешли дипломатические отношения с Ганзой.
Вот и сейчас представители Риги, Дерпта и Пернау дружно поддержали предложение Любека о закрытии проливов, сообщив, что готовы оказать помощь в вывозе польского зерна своими кораблями. Что это будут за корабли понимали все, ведь Руссо-Балт давно стал притчей во языцех в циркумбалтийских землях, но формально придраться к предложению было невозможно, тем более что и выглядело оно так, будто признанные союзники Гданьска спешат подставить тому плечо помощи в трудную годину.
И они были не одни. К ливонцам немедленно присоединились представители померанских городов, отчего собравшимся на съезде стало казаться, будто возвратились старые благословенные времена, когда на любые вызовы Ганза выступала единой силой. Ну а Гданьск, оставшись в полном одиночестве (слабые финские города в счёт не принимались), просто воздержался. Его представители прекрасно поняли, к чему всё идёт. Любек жаждал войны с голландцами, точнее, жаждал их изгнания из Балтики, и не видел, что главной угрозой союзу становятся не подданные императора, а московиты, столь стремительно вырвавшиеся на морские просторы. Если ещё двадцать лет назад это были пусть и деятельные, но не сильно богатые и по большей части местечковые купцы, то теперь их суда можно было встретить где угодно, даже там, куда не хаживали корабли самого Гданьска и всей Ганзы! Да что там, московиты позволили себе конкурировать даже с португальцами, привозящими на европейские рынки азиатские товары. Но Любек либо не видел угрозы, либо видел, но из двух зол выбирал наименьшее. Всё-таки московиты по большей части возили свой товар, а голландцы по большей части предоставляли услуги по перевозке, причём более дешёвые, чем ганзейцы. И в этом напрямую конкурировали с союзом городов, который и был главным перевозчиком на Балтике и сопредельных морях последние лет двести.
Но как бы там ни было, а весна 1529 года ожидалась на Балтике жаркой!
Впрочем, и на Руси всё было не так хорошо, как хотелось бы. Да, страна активно развивалась и строилась. Благодаря победам над Казанским и Сибирским ханствами, крымской замятне и строительству Черты, перенаселённые земли центра смогли, наконец, сбросить людскую нагрузку и вздохнуть свободнее. Возможно, это и позволило достаточно легко перенести лютый холод 1525 и 1526 годов с их бескормицей и неурожаями, когда государство впервые раскупорило кубышку Житного двора, основанного ещё отцом нынешнего государя как раз на подобные случаи, а крепостные резервы были ополовинены. Однако людские потери были минимизированы, а последовавшие затем пара лет с хорошими урожаями, особенно на югах, позволили быстро восстановить истраченное.
Но это так, присказка. Сказка же была в том, что стремительно развивавшаяся страна с разбегу влетела в невиданный ею ранее кризис перепроизводства. Правда, лишь в отдельно взятой сфере, но всё же. Не верите? И зря! Вот и Андрей не верил в подобное, а когда понял, куда всё идёт, то, культурно выражаясь, несказанно удивился, потому как глядя на железный промысел прочно уверовал, что русский рынок съест всё. Но оказалось, что не всё так просто в королевстве датском...
В своём стремлении ускорить развитие страны Андрей не учёл одного: того, что Русь-то в большинстве своём всё ещё была посконной. На дворе царил махровый феодализм и натуральное хозяйство. В общем, со всего маха он вляпался в то же дерьмо, что в его реальности в семнадцатом веке влетели Илья Торнтон и Иоганн Ван-Сведен. Эти двое, хорошо зная европейские тенденции, каждый в своё время "привезли суконных мастеров, но от фабрики получили такой наклад, что принуждены был их отпустить". Так в мягкой форме свидетель тех событий описывал разорение московских купцов голландского происхождения, которые так же, как и Андрей, не учли, что в стране их нынешнего проживания рынок по сравнению с тем же европейским был довольно слаборазвит. И потому внутренний спрос на сермяжное сукно, включая поставки и на армию, вполне удовлетворялся крестьянскими простыми сукнами. Мелкопоместное дворянство и население посадов довольствовались сермяжными кафтанами, а крестьяне, самый массовый вид населения, даже два столетия спустя предпочитали носить домотканные зипуны и не были потребителями продукции суконных мануфактур. Спрос же на тонкие сукна, шедший от аристократии и богатого дворянства, а также от торговых гостей, вполне удовлетворялся ввозом из-за границы. Сто тысяч аршин сукна — таков был русский ежегодный спрос на дорогие ткани. Так что даже в XVII веке его прошлого-будущего на Руси не было создано даже минимальных условий для успешного развития суконных мануфактур. И вот этого-то как раз и не учёл в своей деятельности князь-попаданец, пустивший дело на самотёк. Отчего начавшие было процветать суконные мануфактуры довольно быстро затоварили небольшой русский рынок, а за рубежом их изделия большого спроса не получили, так как там хватало давно проверенных поставщиков. Да, благодаря известным событиям, удалось зацепиться за Штеттин, потеснив конкурентов, а с ним и за Одер, но этого было мало. Очень мало. И колонии пока что не стали столь многолюдны, чтобы поглощать весь произведённый суконщиками товар. Зато Андрей в очередной раз убедился, что законы исторического развития можно лишь ускорить, но никак не отменить. Ибо боком выйдет!
Первыми приближение к своему делу пушистого полярного лиса почувствовали как раз те, кто больше всего был связан с деньгами. То есть купцы. Отмечая падение продаж наиболее прозорливые из них задумались о причинах подобного и, проанализировав рынок, пусть поверхностно, как умели, но всё же проанализировав, вскоре определили, что их доходам мешают те, кого они собирались задавить по ходу дела или подмять под себя, как получилось в своё время с кружевницами — развитые крестьянские промыслы. И вот тут-то купцы и показали, что ничем от своих западноевропейских сотоварищей русский делец, дай ему волю, не отличается.
Эти ухари, воспользовавшись тем, что в их мануфактуры вложилась деньгами часть местного дворянства, не придумали ничего лучше, как предложить тем мерами внеэкономического принуждения разрушить мешавшие их делу преграды. Вот только не учли одного обстоятельства: крепостного права-то на Руси ещё не существовало, а потому законных способов у дворян сотворить подобное (как они это сделали в иной реальности) практически не было. Однако наиболее жадные или глупые из помещиков всё же попробовали что-то предпринять. Но петровские "просвещённые реформы" по Руси-матушке ещё не прошлись, так что крестьяне ни доли сумняшеся принялись строчить жалобы в суды, а наиболее потерявших берега дворян, что решили просто и безыскусно пожечь да пограбить, приняли в горячие объятия с радостным поглаживанием вдоль хребта лёгким прутиком типа оглобля.
Разумеется, не всё было гладко и с судами. Поговорка про закон, что дышло ведь не на пустом месте родилась. Кое где судьи, подмазанные купцами, выносили решения не по слову Судебника, но тогда обиженные правосудием люди просто шли на площади, где государев дьяк за мзду малую писал на гербовой бумаге их жалобы о справедливости на имя государя. Печатный Судебник своей доступностью в последние годы всё-таки сделал своё дело — юридическая грамотность населения, как сказали бы в прошлом-будущем князя-попаданца, возросла неизмеримо. И не только среди дворян или на посадах. Так что Москва, внезапно потонувшая в жалобах, на подобный всплеск праведного народного гнева выразила местным властям своё большое неудовольствие. А поскольку ни бунта черни, ни опалы от государя кормящиеся от должности воеводы и дьяки как-то не желали, то пришлось уже им отрывать свои седалища от лавок и идти к судьям, чтобы грозными речами приструнить наиболее зарвавшихся, а неправедные дела отправить на повторное слушание. Так что истребить крестьянские промыслы у нарождавшихся капиталистов с наскока не получилось.
