Спорить Николай Иванович не стал, только высказал напоследок свою точку зрения.
— Если бы я сегодня не увидел что сотворено на берегу, то записал бы вас в пустобрёхи. Только не таите на меня обиду. Прожекты у вас от земли до неба. Приезжал к нам в прошлом году один товарищ. Чернявенький такой, невысокого росточка, в Киеве академию окончил. Обещал многое, рассказывал красиво. Сейчас, наверно, в Туруханском крае работает, ёлкам перед распиловкой тезисы разъясняет. Так что имейте в виду, смотреть за вашими 'зубрами' я буду в оба глаза.
* * *
Вечером коллектив санатория отправлялся в Мариинский театр. Хоть он и имел другое название (Ленинградский государственный ордена Ленина академический театр оперы и балета им. С.М. Кирова), все называли его в честь императрицы Марии Александровны — Мариинка, как повелось с 1860 года. Про погоревший театр-цирк, на месте которого и стояло это великолепное здание, часто вспоминали в анекдотах, но это было давно. Как по мне, стоя у специальной двери в храм культуры, где принимали крупные букеты для дальнейшего проноса в уборные артистов, должно было думаться о чём-то возвышенном, но как назло на ум приходили всякие фривольные рассказы, скабрезности и пошлости о быте балерин. Виной тому стал фельетон, прочитанный за несколько часов до этого события. Ленинградская сатира всегда была на высоте и высеянная нива Николаем Эрдманом на пару с Владимиром Маасом щедро давала всходы талантливых сатириков, несмотря на репрессии и ссылки в места не столь отдалённые. Но вернёмся к букету. Впервые цветы стали дарить на представлениях итальянской танцовщицы Марии Тальони, покорявшая Петербург своими стройными ножками сто лет назад. Она имела ошеломляющий успех у публики и поговаривали, что вынесенные после выступлений на сцену корзины с цветами были от самого Николая I. С тех пор объёмные инсталляции флористов передавались служащим театра в специально установленном месте. Ведь иные подарки одному человеку было даже затруднительно поднять. И тот секрет, раскрытый фельетонистом, о возвратах цветов за полцены в лавку Гостиного двора, где обычно они покупались, подводили меня к нехорошим мыслям. Ладно цветы, но неужели лежащие внизу корзины дюжину бутылок французского шампанского 'Пайпер-Хайдсик' (Piper-Heidsieck) так же сдадут? Тем не менее, как поступят с подарком, это личное дело одариваемого артиста. Так что, быстро подписав открытку от лица работников санатория, я посчитал свой долг служителям Мельпомене выполненным и вернулся к ожидающему меня коллективу.
Сегодня давали Фауста и, читая афишу, можно было узнать о служащих. Так балетмейстером выступал Чабукиани, художниками Ходасевич и Басов, режиссёром Печковский, а дирижировал Ельцин. На фамилии последнего я даже улыбнулся, вспоминая известный случай из историй пьяных выходок однофамильца дирижёра. К культуре, которая в Северной столице всегда звучит с большой буквы, ленинградцы относились с большим уважением. Поэтому все близкие к культурной антропологии жители центра, несмотря на погоду и расстояние, устремились на балет на всех видах транспорта. Сливкам местного общества представилась возможность, надев лучшие костюмы и вечерние туалеты, 'выехать в свет', как это было принято раньше, немного позабыто позже, но вновь оказалось востребованным сейчас. Очаровательные дамы могли показать себя и свои бриллианты, меховые манто, страусовые перья или что-нибудь скромнее, к примеру, перешитое из занавесок прошлогоднее платье и не совсем заношенные туфли, но обязательно показать. Конечно, ударить лицом в грязь и продемонстрировать нищету врачебного корпуса я не мог. За пару дней до этого события, секретарь в приказном порядке по специальной таблице сняла мерки со всех, кто изъявил желание попасть на балет, раздала журналы 'Vogue' с буклетами, дабы иметь представление о моде и я расстарался.
Советские люди в начале сороковых отстали от жизни — скажете вы. Да, отстали, но не на ту пропасть, где не разглядеть ни конца, ни края — оправдались бы защитники. Может не стоит оголтело и бессмысленно подвергать всё сравнению, так ведь что-то важное и истинное можно упустить. Я помню, как приехал в Ленинград с чемоданами, настолько огромными, что в вестибюле гостиницы услышал мнение: 'Ещё один решил, что здесь ничего невозможно купить. Ещё бы лошадь с собой притащил'. Весь день я провёл в экскурсиях и, бродя по улицам Северной Пальмиры, пребывал в будоражащем состоянии щенячьего восторга. Я как будто впервые вышел на улицу из дома. Всё было другим! Взгляды, обороты речи, газеты, деньги, машины, грузовые телеги. Отличалась даже еда, набережная, памятники и, конечно же, люди и их одежда. Не знаю, почему это так поражало меня, но так оно и было.
Быть может, советская мода была обособлена, остерегалась опускаться с головой в этот омут исследования подачи человеческих пороков в виде создания матерчатой обёртки, и хотела оставаться собой? Ведь быть собой — это вовсе не значит потворствовать своим инстинктам. Сложность оставаться собой заключается как раз в преодолении этих соблазнов, особенно в личном самоограничении, а не в бесконечной бессмысленной призрачной свободе от всего. Но тогда стоит одеть всех в монашескую рясу и перестать отличать 'красивое' от будничного, культивируя массовую серость? Но вот вопрос, как культивировать массовую яркость при образовавшейся нищете?
Многие модные дома, особенно побеждённой в текущей войне страны, закрылись, некоторые переехали в Вену и Берлин, что-то пытались сообразить в Италии, но стоит признать, в сорок первом году мода заглохла. Люсьен Лелонг бился как лев за высокую культуру, но экономическая составляющая промышленности таяла, вводились талоны и карточки на ткани и многие просто перешивали старую одежду. В Англии полным ходом шли разработки 'утилитарной одежды', где Эдвард Молино и Хард Эмис даже преуспели. Стало модно упрощать и экономить. Типичные костюмы сороковых напоминали военную форму: жакеты имели квадратные плечи с подплечниками, на которые просились погоны. Даже ремни казались, подобны армейским, но это и так было изначально задумано ещё с каменного века. Карманы шили объёмными, не иначе как для патронов или дополнительного пайка. Юбки имели длину по колено, а рукава носили присборенными. В общем, в однобортном уже никто не ходил, а актриса Джоан Кроуфорд стала эталоном женского образа. Северная Пальмира не стремилась конкурировать с западными подиумами, но тенденции среди модельеров были такими же, как в Германии. Если вспомнить моё посещение Берлинского варьете 'Ла Скала', то разницы в костюмах особой и нет. Шляпки в тирольско-баварском стиле с перьями, слегка расклешённые юбки, часто встречающиеся декольте, плотно прилегающий лиф и самый шик — горжетки из чернобурой лисы.
Кое-что из приличного можно было купить в Доме Ленинградской Торговли (ДЛТ), и там же в ателье на четвёртом этаже привести к удобоносимому виду; вот только все манипуляции осуществлялись по специальным талонам. Одежда, безусловно, продавалась, но моментально купить что-то, чтобы ахнули окружающие или хотя бы не стыдно было появиться — с этим возникали проблемы. Поэтому мне оставалось лишь скупить в Нью-Йорке килограммы одежды и шляпы, в Ванкувере меха с обувью и вывалить на всеобщее разграбление, дабы успели подшить или ушить и немного разносить. А как иначе? Ведь издавна известно, что нельзя покупать вечерний костюм в магазине готового платья и сразу в нём выйти — всегда найдётся огреха. Обращаться к модистке в СССР, впрочем, как и а пределами — дело было обыденное. Не все могли обратиться в Дом Мадам Гре, к известному дизайнеру, которая создавала платья прямо на модели, без выкроек. Зародившись полвека назад во Франции, профессия вскоре распространилась по всему миру, и кто такая модистка знал каждый, особенно во времена дефицита готового платья. Стук швейной машинки нередко звучал по вечерам из комнат ленинградских коммуналок, так как зачастую, швеи домов быта брали работу на дом, помогая советским женщинам выглядеть в новых нарядах привлекательно и достаточно модно.
У ярко освещённого буфета уже собиралась толпа, и я смог спокойно наблюдать за происходящим, не привлекая ничьего внимания скрывшись за колонной. Всё начиналось превосходно, как моё хорошее настроение внезапно улетучилось, потому что заметил бывшего военного атташе США. По тому, как он держался и оглядывался вокруг, я понял, что он кого-то высматривает, и наши взгляды встретились. На нём был смокинг, в левой руке он держал программку, а правую, словно в ней была шпага, а не тросточка, чуть выставил вперёд, старательно пробираясь в мою сторону. Видимо все эти телефонные звонки и обстоятельства того, что в Советской России, а именно в Ленинграде я был единственным бизнесменом из штатов, сделали своё дело. Филип Рис Файмонвилл неспроста возглавил в известной мне истории миссию США по ленд-лизу. Однозначно являлся доверенным лицом Рузвельта, и сейчас нам предстояло познакомиться. Делая вид, что лениво поглядываю за одной дамой в платье из бордовой тафты, где смелый вырез на груди заставлял забыть посмотреть в глаза, я действительно засмотрелся.
— Добрый вечер, мистер Борисов! Какой необычный у вас камербанд! Вы, должно быть, не помните меня, я друг Джозефа Дэвиса — Филип. Ваш отец знаком с ним.
Как же, знаком, но, не подав вида, вежливо поддержал беседу. Стоит заметить, что в некоторых сельскохозяйственных штатах, с таким подходом к незнакомцу, не будучи друг другу представленными, могут сразу послать по определённому маршруту: ну как тот добряк, 'вы кто такие, я вас не звал'. Но в доме культуры так не принято, этикет нужно соблюдать. Да и алый кушак на поясе у меня под цвет бабочки и ничего необычного в нём нет, но Файмонвиллу нужно было как-то завязать разговор. Мы так и стояли островком, а людской поток обтекал нас, как река плавень. Кто-то спешил к стойке буфета, а прочие счастливчики обратно. Некоторые держали в руках тарелочки и рюмочки. Встречались и те, кто нёс целую бутылку с зажатыми ножками бокалов промеж пальцев руки. В зале были и столики, но желающих получить бутерброд с икрой, чашку кофе по-венски, вкуснейшее пирожное и бокал шампанского — наблюдалось гораздо больше. Раза так в два, если не придираться к цифрам.
— Очень рад вас видеть, — в ответ произнёс я. — Не часто здесь можно встретить американца. Ваша речь совсем без акцента, но произнося своё имя, вы делаете ударение на первую гласную. У русских ваше имя звучит несколько иначе. Впрочем, я могу ошибаться, тем не менее, как вам удалось так быстро освоить этот язык?
Мой собеседник слегка пожал плечами. Странный вопрос, Филип и матерным русским владел как своим родным, да ещё бы взялся обучить коренное население. Но стоило ли кому-нибудь об этом знать?
— Нам надо поговорить и не здесь, — вдруг произнёс он, переходя на английский.
Я посмотрел ему за спину. Парочка определённо силового направления, одетых без всяких претензий на изящество — в тёмные костюмы одинакового покроя. Низкие лбы, огромные кулаки. Полагаю, и вооружены не палками, вон как перекашивает левую сторону. Ошибочно думать, что в сороковых годах в силовых структурах все поголовно носили кобуру скрытого ношения. Пистолет клали в карман брюк либо пиджака и считали это удобным.
— Приезжайте в санаторий 'Осиновая Роща', — тихо произнёс я. — Это бывшая усадьба Левашовых-Вяземских возле Парголово. Там прекрасный хвойный сад, которому так не хватает сертификата королевского общества. Возьмитесь его привезти, и мы станем друзьями.
— Намёк понял, — улыбнулся Файмонвилл.
— У меня там клиника, так что возьмите с собой ребёнка, на обследование.
— Хорошо, завтра в десять, — ответил Филип, и мы распрощались.
Представление прошло на ура! Как только весь оркестр был в сборе, концертмейстер сыграл короткое вступление, сопровождаемое редкими аплодисментами. Потом скрипач дал ноту 'ля', настраивая своих коллег, — послышалось множество звуков разной высоты, которые постепенно слились и объединились под его руководством. Равномерно гас свет в зале и вскоре началось. Вальпургиева ночь мне понравилась. Прямо душа вырывалась. Эмоциональный и подвижный дирижёр правой рукой управлял виолончелями и басами. Выводя магический символ своей волшебной, с сердцевиной не иначе как из кости Орфея палочкой, он иногда поднимал стиснутый кулак вверх и тряс им под звуки ударных, будто бросая вызов богам. Он то подпрыгивал, то с силой взмахивал кистью, то бил ей воздух, посылая заклинания, а подвластные его магии музыканты исполняли команды. Эти пассы проецировались в танцах на сцене. Наверно, так передать музыку в танце способны единицы. Вот только раздражало, что зрители бурно выражали эмоции, аплодируя по поводу и без оного. Выразить восторг по окончании представления — ради бога, но в процессе... Видимо я что-то не понимаю в работе клакеров, впрочем, если появится возможность посетить Мариинку вновь, я пойду обязательно. И балет можно смотреть вскользь, а послушать и понаблюдать за оркестром с удовольствием. И корзину с букетом этим ребятам. Вот только если я попаду в филармонию, станет ли мне не хватать этих завораживающих антре, па де де, батман батю, кабриолей и фуэте?
* * *
Утром следующего дня, насытившись бараньими котлетами с овощами, посетившие балет сотрудники предавались обсуждению и делились впечатлениями о прошедшем мероприятии. А кое-кто просто предавался фантазиям в одиночестве. Пропустивший завтрак по объективным причинам начальник с большой буквы, временно заведующий всем хозяйством санатория и отделом кадров Яша Ершов сделал потягушки, достал из холодильника хлеб с нарезанной ветчиной и отнёс их в свой уголок, где спрятались добротный стол, мягкий диван и высокое кресло, отчего-то не подошедшее под интерьер директорского кабинета. По большому счёту, вся обстановка была собрана из предметов, которые не подошли по каким-то причинам остальным и по этим же причинам отчего-то гармонично вписались в его кабинет. Он сел к столу и принялся жевать бутерброды, запивая их горячим какао из термоса и с лёгкой грустью, разглядывал сквозь окно полуподвального офиса и стебли растущих цветов — ноги приехавших в клинику. Редкие мужские в брюках и стройные женские, затянутые в чулки или простые носочки, как вроде бы было модно. Иногда он изгибался, чтобы пристальнее рассмотреть какие-нибудь особенно красивые дамские ножки, после чего одобрительно кивал своей головой и восхищался: 'Красота, я бы...'. Бывало, ему случалось подслушивать обрывки разных разговоров владелец эти ножек. Ощущение было такое, словно он подглядывал в замочную скважину, ну, почти такое, отчего часть сознания выворачивало как после некачественного самогона. И если раньше подобное поведение являлось необходимостью, то сейчас уже вошло в привычку. Не дай бог кто-либо из его прежних знакомых понаблюдал бы за ним в течение дня, — в жизнь не признал бы в этом человеке некогда энергичного и решительного Якова Ершова. Он был крупного телосложения, широкоплечий, не старше пятидесяти лет, с лицом человека долгое время проведшего под ненастным солнцем, но не в шезлонге на пляже, а в куда менее комфортных условиях. Единственное, что оставалось прежнем — в его движениях и взгляде читалось спокойствие.
