— Ключ всегда оставался здесь, — растерянно произнесла она.
Я посмотрел по сторонам, заглянул под порожек, но искомого предмета не обнаружил.
— Факты свидетельствуют, что не в этот раз. Может, вас обманули?
Юля зло посмотрела на меня.
— Мне тридцать, шеф. Я знакома с жизнью, спасибо. Нужно искать лучше.
С возрастом я ещё никогда так не промахивался. Ну, двадцать пять, максимум. Однако.
Ключ нашёлся за наличником. Дерево рассохлось, и маленький проржавевший ключик провалился, хорошо, что не глубоко, а то бы пришлось отдирать доску полностью. Признаться, после открытия двери, заходить внутрь мне расхотелось. Пришлось ждать Юлю снаружи, да и не приглашала меня хозяйка войти. Но когда она показалась, не нужно было быть знатоком женских душ, чтобы понять, отчего вдруг краснеет нос и слезятся глаза.
— Позвольте предположить, что произойдёт дальше, — попросил я слова. — Рекомендую прислушаться к речи опытного прожигателя дачного счастья. Вы потратите деньги на восстановление забора, замену стёкол, двери, крыши, отделкой ламелью вон тех стен и на борьбу с плесенью, но это будет как вода в песок. Потому, что там, где снаружи такой беспорядок, внутри, обычно, ничуть не лучше. Вы попадёте в тупик вечного ремонта и, в конце концов, расстроитесь так, что бросите всё к чёртовой бабушке. Снесите и стройте новый.
— Вы не понимаете, — хлюпнув носом — проронила Юля. — Совершенно ничего не понимаете.
— Уверены? Тогда позвольте дать один урок.
— Не надо уроков, не сейчас. Я уверена, что вы хотите сказать, что со старым надо кончать, оставлять всё за спиной и иди вперёд. Что рубить нужно сразу, одним ударом, а не растягивать мучения. А я не хочу! Вы носите на своей шее старый кусок золота, почему не выкинули?
Я достал из кулона 'самородок' и запустил его в сторону дома.
— Довольны?
— Дурак! — сказала Юля и пошла к машине.
— Нет, не дурак, — едва слышно произнёс я, и мысленно дал команду: 'Сканировать здание, построить модель 0-1 и внести в каталог'.
Упав на крышу, 'золото' растеклось тончайшей не видимой глазу плёнкой, проникло внутрь, обволакивая все встречающиеся на пути предметы, внося их в реестры и запоминая местоположение, проводя анализ и структуру материала, отмечая всё на неподвластном человеку уровне, моделируя логически не законченное или утраченное. И там, где на столе валялся огрызок карандаша, в памяти оставались варианты, начиная от огрызка и заканчивая целым, словно только что вынутым из упаковки изделием. Будь отдан приказ о построении более продвинутой модели, карандаш стал бы проходить стадии 'конструктивного эволюционирования', достигнув состояния идеального средства по своему назначению. Жалко, что человек не сможет в полной мере воспользоваться сконструированным предметом, для этого мы сами должны эволюционировать. Мгновенье и 'самородок' вновь оказался у меня на шее.
— Юля, а сколько акров земли с этой дачей? Я вижу, вон там, песчаный отвал.
— Я не интересовалась, — обернувшись, ответила она.
— А стоит. Если песок на вашей земле, я могу у вас его купить. Наш 'Юклид' (самосвал Euclid Trac-Truk) берёт за раз 11 тонн. Появятся дополнительные средства, и кто знает, может Сосновка-Хайтс когда-нибудь заинтересует модных фотографов из глянцевых журналов. Я знаком с Райтом и Фрэнк по моей просьбе спроектирует вам дом не хуже чем для профессора Пола Ханна. Что скажете?
— Знаете, это можно устроить прямо сейчас. Мне всё равно нужно отдать залог, там и спросим.
В сороковые годы не все садовые товарищества имели чёткую границу землеотвода между участками. Многие дачи, ещё с прошлого века строили в самой что ни наесть глуши, когда ближайшее строение было в версте друг от друга. Однако спускать такое на тормозах советская идеология не могла в принципе. С колхозниками в тридцать девятом определились просто — 0,15 га вместе со строениями и будьте здоровы. Как говорят в Генуи: об провалившимся ночью в колодец ведре, не вспоминают. К сожалению, про горожан (не проживающих в сельской местности на постоянной основе) не вспомнили и утром, когда это ведро можно было достать без особых последствий . Да и само понятие 'дача', старались избегать, хотя летние дачи для детей и для определённого круга приближённых существовали повсеместно. Садовые товарищества, как форма коллективной собственности. Тьфу, да и только. Называли бы вещи своими именами, не возникало бы дурацких вопросов. У нас слишком часто задирали нос, забывая об изменении круга обзора, а ведь, порою, гораздо важнее видеть, что твориться вблизи, под ногами. Однако нужно было закончить начатое и, в конце концов, мы отыскали исполняющего обязанности председателя.
Председатель профкома Сруль Абрамович Лившиц был единственным членом этого 'дачного кооператива', жил в Ленинграде и к домикам не имел никакого отношения, как он всем это говорил. Он небезосновательно считал, что чем умнее черти, тем тише омут и вёл себя соответственно. Просто вышло так, что за Политехническом институтом были закреплены несколько участков, организованных в товарищества и разбросаны они были чуть ли не веером, как и сами здания учреждения, за что огромная благодарность архитекторам Вирреху и Шмеллингу. До тридцатого года всё шло своим чередом, пока несколько преподавателей не заигрались в политику, открыто поддержав Дмитрия Аполлинариевича Рожанского (человека мужественного и до конца защищавшего свою точку зрения о смертной казни), а самому хитрому приглянулась давно желаемая должность. В итоге Васильева и Борисова отправили на двадцать лет туда, где Макар телят не пасёт, а год назад и 'хитрый' проследовал следом, когда то ли разбирали дела невиновно осуждённых, то ли новый донос пришёлся в тему. По итогу выходило, что теперь уже три из четырёх домиков пустует и допустить развитие ситуации до того момента, когда кто-либо проявит излишний интерес не входило в планы Лившица. В институте уже не раз поднимался вопрос, и с каждым разом откладывать решение предмета спора становилось всё труднее и труднее. В последний день апреля наступал крайний срок. Официально продать их он не мог, но устроить покупателя на должность третьего помощника сторожа или техника-лаборанта в институт, с приёмом в члены товарищества, возможность имел. А тут с Васильевым удачно подвернулось. С женой то он развёлся в семнадцатом, а дочка с матерью осталась. Многие об этом знали. Некоторое время там кто-то иногда жил, но председателю намекнули не обращать на это внимания. И если бы не та злосчастная путёвка в Ялту, когда Раппопорт обзванивала вместе с Юлей профкомы, то на моего секретаря в жизнь бы не вышли с предложением. Недурно зарабатывающая однофамилица в поисках жилья пришлась тютелька в тютельку. Кто ищет, тот всегда найдет, особенно если подскажут.
В ходе нашего разговора Лившиц не стал юлить и ходить вокруг да около. Даже при великом желании его не на чем было ловить. Вакансии в институте были, вступать или не вступать в товарищество — дело личное и не обязательное. А что на счёт домиков, так даже у него его нет. Сруль гол как орех, упавший с дерева. Да и хлопотно это всё: вода из колодца, электричества нет, ближайший телефон у чёрта на куличках. К сожалению, с приусадебной территорией, временно исполняющий обязанности толком ничем не помог. Да, были когда-то обсуждения, да, слышал про 0,15 гектара. Единственное, что можно огородить, так это строение со стороны дороги. Так все делают. Ну, или до вас забор стоял, и вы обновили штакетник. Песок общественный, когда потребуется — копайте для своих нужд хоть до морковкина заговенья. А вот деревья рубить не смейте, не принято. За дровами ходят в лес или заказывайте торф.
— Если всё устраивает, девять тысяч рублей, — тихо произнёс Сруль Лившиц. — Две сейчас, семь после всех оформлений.
Он машинально поправил очки и провёл рукой по куполообразному черепу, где ещё оставались немного прядей поседевших волос, зачёсанных назад, и неумело скрывавшую плешь. Как ни странно, обладая толстыми щеками, Лившиц был очень худым человеком, среднего роста, сутулым от постоянного сидения над отчётностями, книгами, и прочими бумагами; в выражении его лица своеобразно сочеталось добродушие, педантизм, жажда наживы, выдаваемая блеском глаз и какая-то обречённость, словно он совершал последнее в его жизни деяние.
— А если второй домик по соседству? — протягивая паспорт, спросил я. — Мне, к примеру, давно хотелось осмотреть институт на правах младшего лаборанта.
Читая документ, он водил кончиками пальцев по странице, как будто осязание помогало лучше понимать текст.
— Тоже однофамилец? — не веря своей удаче, спросил Лившиц и чуть не подпрыгнул на стуле, когда увидел, как я просматриваю справочник на английском языке.
— Как сказать, как сказать. Всё это условно и зыбко. Сегодня однофамилец, а завтра глядишь и родственник. Вы не беспокойтесь, товарищ, мы с Юлей из одной организации. Кстати, Лейзер Михалевич не родственник вам? Вы очень похожи.
Отмахнувшись от родственных связей и поразмыслив как следует, Сруль понял, что всё слишком удачно складывается, чтобы быть правдой. Это как бросаться в мутный поток, несущий к спасительному берегу, где быстрое течение может расплющить его о камни, а может и выбросить на песочек. Но он решил об этом не думать, а довериться удаче. Хотя последняя проверка не помешает.
— Так и домики ваши рядышком, — улыбнулся Сруль. — Тот, что с заколоченными окнами и высокой берёзой давно дожидается хозяев.
— Вот и славно.
— Кстати, а что вы заканчивали? — нейтрально и как бы, между прочим, поинтересовался Лившиц.
— Самфорд-Холл, Алабамский политехнический институт, инженерное дело.
Про это учебное заведение Лившиц знал не понаслышке, так как много научной литературы в тридцатых годах было получено именно оттуда за счёт разделявших идеи справедливого общества приехавших выпускников.
— To the advancement of science! (За прогресс в науке) — на плохом английском спросил Сруль.
— Advancement of Science and Arts! (Развитие науки и искусства) — ответил я.
— Ах вот оно что, вы из трудового десанта, — сделал вывод он. — Понимаю.
И я его понимал, поверяльщик хренов.
Юля достала из перекинутой через шею сумочки двадцать билетов по десять червонцев, и я сделал то же самое, после чего Лившиц попросил написать заявления под диктовку и приехать утром уже в институт.
— Господи! У меня складывается впечатление, что в России всё устроено так, что бы люди мучились, — возмущался я, застёгивая кнопки на перчатках. — Неужели так сложно разрешить гражданам строить, покупать и продавать жилье? Ведь все понимают, что население растёт, а домов не хватает. Это какое-то зазеркалье. Ведь есть же колхозы, значит, и кооперативное жильё хотя бы в пригороде можно устроить.
— Жильё строят, — возразила Юля. — Строят много. В газетах писали, что за последние три года сдали 750 тысяч квадратных метров . Если бы не враждебные силы, что нас окружают, мы бы давно справились со всеми трудностями.
— Юля! — Оставьте эти объяснения соседям по коммунальной квартире. Цемента в продаже нет, досок не достать, хотя на складах всё это в избытке. Вы знаете, что в наших универсамах рубероид раскупают в первую очередь и ведутся списки на предварительный заказ? В стране нехватка квалифицированных кадров, мизерная зарплата, малограмотность и явный перекос в тяжёлое машиностроение в ущерб всему остальному. Слишком рано свернули НЭП. Даже те, кто приехал строить социализм, уже разбежались. Проблема видимо не во враждебном окружении.
— Не кипятитесь, шеф, — произнесла она, посмотрев на меня ясным вором насмешливой молодости. — Просто вы попали не в свою среду.
— Соглашусь, я ухнул в неньютоновскую жидкость. Но право поворчать я оставляю за собой.
Осознав это, я замолчал. Нет никакого толка в пустом сотрясении воздуха. Политическая доктрина подобна удаву за трапезой: несмотря ни на что потихоньку заглатывает жертву и если что-то идёт не так, может выдавить из себя, чтобы вновь поглотить, но уже с большим комфортом.
— О каком трудовом десанте говорил Лившиц и что он пытался втолковать про науку? — сменила тему разговора Юля.
— Сруль подумал, что я из тех иностранных рабочих, которые приехали в СССР. На Кузбасе была Автономная индустриальная колония, успешно существовала Сиэтловская коммуна на Дону. Только американцев приехало восемнадцать тысяч. В Нижнем Новгороде до сих пор стоит фордовский посёлок. А спрашивал он не про науку, а знаю ли я девиз политехнического института. Его печатают на публикациях, которых у него целая полка. Ладно, тебя домой или в санаторий?
— Не хочу в коммуналку, — недолго раздумывая, ответила она. — Вчера сломался титан, нет горячей воды, по утрам очередь в туалет и каждый раз мокрый стульчак, надоело всё.
— Может, тебе поставить диван в приёмной?
— Это как коврик у двери, не находите, шеф?
— Спи в кабинете, но в восемь утра он должен быть свободен.
— Спасибо.
— Знаешь, а покупка тобой дачи натолкнула меня на мысль, что мы можем возвести в Парголово или в тех же Юкках таунхаус, как на Крестовском для работников санатория.
— Вы думаете, что кто-то согласится променять ленинградскую прописку на пригород?
— Это будет ведомственное жильё.
— Ну, если так... я первая, кто заселится туда.
Заглядываясь на Юлю, я заметил, как идущий по тротуару прохожий, не стесняясь аппетита, грыз с явным удовольствием яблоко.
— С этим Срулем мы пропустили ужин, — сказал я, посмотрев на часы. — Поехали в ресторан.
— Я порвала чулки, когда заходила в дом.
— Да уж, зачем я тебя уговариваю? Не хочешь, не надо.
— Шеф, я на самом деле порвала чулок и теперь это выглядит совсем неприлично.
— На коленке?
— Вам не стоит знать в таких подробностях.
— Извини. В Ленинграде есть такое место, где продают готовую еду на вынос? А то, пока мы доберёмся до санатория, баба Маша уже будет подкармливать внуков.
— Действительно, автобус через двадцать минут отходит, — посмотрев на часы, сказала Васильева. — Не успеть. Я знаю такое место. Попробуем раздобыть кусочек съестного, нам направо сейчас.
Я повернул в сторону парка Челюскинцев. Несколько минут проехали молча. Можно было включить радио, но явно не стоило. Дорогущий приёмник модели Blaupunkt 5A75 к сожалению, оставался ненужной деталью. Час назад музыкальная программа совсем не располагала к общению. В СССР, не считая двух пропагандистских комитетов для внутреннего и внешнего радиовещания, радио было централизованное и экспериментальные выходы в эфир являлись больше появлявшемся на блинной сковороде комом, нежели покорением публики. Про финскую 'Лахти' и говорить не стоит. Вряд ли сегодня можно было ожидать перемен. Правильно говорили, что в стране, где в каждое ухо играет марш, население думает лишь о том, как маршировать в ногу. Иногда, на средних волнах группа энтузиастов транслируют спектакли, но отчего-то редко и короткими кусками. Наверно, это объясняется прямым эфиром, но мне уже было как-то не до этого. Чертовски, до урчания в животе захотелось есть, и я спросил:
