К десяти часам полёты завершились. Фотограф запечатлел подрастающее поколение возле самолёта, потом пошли одиночные снимки и вскоре все погрузились в автобус. До Ваганово мы мчались как по автостраде. Уложенные в три ряда бетонные плиты давали ровную дорогу, и лишь характерный звук шин, пересекающий края соединений немного резал слух. Потом плиты пошли в два ряда и спустя минуту мы вынуждены были съехать на техническую объездную дорогу. Не с каждым грунтом можно использовать пропитку, но учитывая, насколько это дорога временная, этого и не требовалось. Ребята Заболотного стелили сотканный Кораблём геотекстиль, сыпали песчано-гравийную подушку, поливали водой, проезжали катком и следом кран опускал на тросах огромную плиту. Сварщик сваривал проушины между двумя конструкциями, и технологические выемки заливали смесью с гудроном. Всё происходило споро и без лишних движений. Здесь не было такого, когда вокруг одного суетится десяток и все вроде при деле. Триста метров в сутки. Могли б и больше, но это потолок по утрамбовке щебня и песка нынешними механизмами. После Борисовой гривы снова участок с плитами. Только они лежали вдоль дороги, ожидая своего часа. Строить 'необычным способом' возле населённых пунктов не лучшая затея, несмотря на это обстоятельство, несколько десятков миль Корабль проложил и как только будет закончен мост через Охту, добираться из Яхт-клуба в санаторий станет в два быстрее.
* * *
Всё началось с лёгкого неприятия, от которого хочется вертеть головой из стороны в сторону. Неприятие это — знакомо всякому сорванцу, залезшего в чужой сад за сливами, где строгий сторож отлучился едва ли на минуту. Чувство это сродни строгого предупреждения, после которого только и успевай смотреть по сторонам. Вот и стало мне самому интересно, кто это 'повесил глаза мне на спину'? Проехав гостиницу 'Астория', я остановил машину на улице Связи, чуть не доезжая до здания почтамта. В примыкающих к гостинице строениях работали рестораны и, забрав свою почту, я отправился отобедать, а заодно и пофотографировать. Сделав пару снимков, я попросил молодого человека запечатлеть меня на фоне исторических объектов царского наследия. У площади Воровского (пока ещё) ещё располагался ухоженный сквер с чугунными лавочками и фоном могли послужить как сам собор, так и памятник Александру III. В следующем году, служители Мельпомены, Эрату, Талии и Евтерпы возле зенитной батареи станут сажать напротив собора преподобного Исаакия Далматского картошку (в садах Лувра в это же время выращивали лук-порей), а пока тут гуляли мамы с детьми или бабушки с внуками, иногда проходили студенты и чуть реже военные. По тротуару тянулся поток прохожих, некоторые ещё носили плащи и шляпы тёмных цветов, их разбавляли одетые, кто во что горазд колонны детей, двигающиеся в сторону Эрмитажа на экскурсию и многочисленные гости Северной столицы. Вообще, мест для посещения полно: слева от собора Дворец труда, правее сад трудящихся и музей революции; но праздношатающихся считаные единицы и добровольный фотограф спустя минуту, извинившись, поспешил по своим делам. Народу в центре достаточно, но искать нового, чтобы сделать удачный снимок, я не стал. Зато образовалось время прочесть ответ на предложение о намерениях в создании совместного предприятия по воздушным грузопассажирским перевозкам. Аляскинский предприниматель Фунт располагал авиапарком в тридцать самолётов и хотел наладить взаимовыгодный бизнес. Первые переговоры о воздушном сообщении между странами вёл Хуан Трипп, основатель авиакомпании Pan American Airways. Соглашение было готово, но вмешалась политика, и авиасообщение откладывалось до лучших времён. Сейчас же Совет США по гражданской авиации был согласен выдать разрешение для дочернего предприятия American Export, и требовалось всё согласовать. Переписка велась уже пятый месяц, и письмо являлось приглашением для Фунта, посетить Советский Союз, либо прислать уполномоченное лицо, то есть меня. Переговоры касались в основном технических вопросов — обслуживание воздушных судов, аэронавигации, заправки топливом, обработки груза и даже мойка самолётов. Значит, к вопросам на наметившейся встрече с Кузнецовым придётся добавить ещё один. Ведь в будущем предстояло заключить двухстороннее межправительственное соглашение о воздушном сообщении между странами. Закончив с письмом, я посмотрел на здание гостиницы. В двадцать девятом отель передали акционерному обществу 'Интурист' и приезжающие в Ленинград иностранцы, обычно, останавливались там; и столовались там же. После начала финских событий, поток туристов резко иссяк. Страны большого капитала сделали 'фи!' большевистской республике, призывая рвать многомиллионные контракты и бойкотировать всё советское. В принципе, так происходило всегда, стоило лишь молодому государству показать зубы, как придумывались санкции. Оказывали ли они влияние? — безусловно, оказывали. Но на все непризнания Прибалтийских советских республик, эмбарго и прочие каверзы, мистер Сталин вынимал из широких штанин, показывал и прятал. Капиталисты, словно гимназистки, застигнутые в парке врасплох мужчиной в плаще на голое тело кричали 'ах!' и снова приходили в парк. Контракты перезаключались через подставные фирмы (всё в духе капиталистического сообщества), а там, где не хотели, из сейфов исчезали нужные чертежи и пропадали на некоторое время изобретатели. Опять-таки, всё в духе времени. Кстати, именно на этой волне остракизма мне удалось обосноваться. Но что осталось неизменным, так это истончившийся до тоненькой струйки турпоток. Война в Европе отсекла Французов и Англичан, beau monde никогда не интересовался советской Россией, а добираться из Нового света всё же далековато, да и комфортабельные лайнеры перестали ходить через Атлантический океан. Приезжали немцы, нашпионить и в командировки. Иногда шведы с американцами и совсем редко англичане. Поэтому обедали в 'Астории' не только иностранные туристы-специалисты, а и те, кто это мог себе позволить.
Молодой человек в длинном фартуке разносил заказы. Он только что принёс за мой столик запечённого карпа, отчего-то не пользовавшегося здесь вниманием едоков, и уже спешил к другому клиенту, как на мгновенье остановился подле меня и положил возле тарелки записку. Едва я взглянул на неё, как какой-то незнакомый человек скользнул на свободное место рядом со мной.
— Это частный столик, — произнёс я по-английски.
— Мне плевать, — отрезал человек. — Я наблюдаю за тобой уже не первый день, мистер, тебя поразительно трудно застать на одном месте.
Я оценивающе взглянул на него. Нелепый губошлёп, с маленькими дурацкими усами, похожими на зубную щётку, как носил фюрер Германии. Круглолицый и слегка лопоухий. Черты лица хоть и оплывчатые, но всё же грубоватые, глаза влажные и пронзительные, как у киношного шантажиста. По одежде он мог сойти за кабинетного служащего. Модный полувоенный френч из дорогого материала со значком, невыглаженные, словно недавно были заправлены в сапоги брюки и добротная обувь, за которой регулярно следят.
— Вы американец, — заключил он и улыбнулся той самой улыбкой, которой акулы улыбаются тюленям. — Южанин, судя по выговору. Не думаю, что вы представляетесь здесь своим настоящим именем, мистер, но мне точно известно, что вам есть что срывать, не так ли?
— Я не занимаюсь делами за обедом. Пошли вон. — Вновь по-английски произнёс я.
— Нет-нет. Вам придётся сделать исключение. Это дело чрезвычайной важности, оно касается ваших занятий вне основной работы.
Я продолжил заниматься разделкой карпа, не обращая на него внимания. Сдаётся мне, когда читали лекции о правилах при вербовке, 'усатый' либо не слушал, либо не предавал этой тонкой науке особого значения. Так-то действовал он вроде, правильно — грубо обозначив своё присутствие, заставил обратить на себя внимание. Вот только подобный шаг можно совершить в очень редких случаях, таких как угроза жизни для объекта вербовки или в стрессовой ситуации. Ничего подобного и близко не было, значит, основное действие ещё впереди. Через минуту человек поднялся на ноги, его пристальный птичий взгляд был обращён на официанта, после чего он произнёс: — Я поджидаю вас у входа.
'Испортил аппетит собака, — подумал я. — Ну ничего'.
Закончив обед, я подозвал официанта и попросил вызвать метрдотеля, сказав, что у меня к нему есть несколько слов.
— Товарищ, — произнёс я, когда метрдотель появился возле моего столика, — тут такое дело. Ко мне только что подсаживался какой-то неприятный тип, по виду самый настоящий гангстер. По-моему, он был вооружён и хочет меня ограбить. Не могли бы вы вызвать полицейского, я хочу сделать заявление.
— У нас приличное заведение, — спустя пары секунд невозмутимо ответил метрдотель.
— Товарищ, полицейского, вызовите. Живо!
Скорчив недовольную физиономию, служащий тихо произнёс:
— У нас нет полицейских, у нас милиция.
— Значит, вызовите милицейского, пока я тут не начал звать консула, — на повышенных тонах стал требовать я.
Вынув из нагрудного кармана красно-бордовый американский паспорт, я покрутил его перед его носом. Метрдотель стоял столбом и не сдвинулся с места. В Ленинграде не было американского консульства, и мои угрозы для сведущих являлись пустым звуком. Что ж, подобное очень легко лечится. Буянить и бить посуду категорически нельзя — подобная эскапада не приветствуется, так как дебошира сначала обезвреживают, но кое-что в ресторанах делать можно. Взяв столовый нож, я стал потихоньку стучать им об рюмку, постепенно наращивая амплитуду и силу удара. Через пять-десять постукиваний на столик стали обращать внимание гости заведения. И когда многострадальная рюмка готова была лопнуть, на плечо метрдотеля легла рука.
— Янкель Моисеевич, — что у вас происходит?
— Вот, Лев Михайлович, недоразумение выясняем, — спокойно ответил метрдотель. — Покушал, а платить не хочет. Милицией грозится.
Я преспокойно указал подошедшему товарищу ножом на соседнюю рюмку, под которой лежали три купюры: двадцать долларов и две по пять червонцев. Плата за карпа просто астрономическая. Возникла неловкая пауза, уверенный и наглый взгляд метрдотеля куда-то пропал, словно влага с раскалённого утюга и теперь он глотал воздух как недавно съеденный карп, прежде чем угодить на плиту. Подошедший незаметно махнул рукой метрдотелю, мол, исчезни и попросил разрешения присесть за столик.
— Прошу извинить наших работников, — медоточиво произнёс он. — Вышли во вторую смену, не спали...
Я бы добавил, голодали, приехали из Поволжья, семеро по лавкам, в смысле по торговым лавкам, а не полатям, судя по сытой роже, но выслушал всё до конца и вновь попросил вызвать службу правопорядка, в последний раз. Так как уже намерен обратиться за помощью к обедающим товарищам. Они уж точно не откажут. Тут, по проспекту Рошаля как раз участок расположен и двухсот шагов не пройти. Если поторопиться, то минут через десять аккурат успеют.
— Я лично вызову милицию, — снова тихо произнёс Лев Михайлович. — Не угодно ли будет пройти в мой кабинет и там обо всём поговорить?
Мне пришлось отрицательно покачать головой.
— Я всё больше убеждаюсь в том, что вы сознательно не торопитесь выполнить мою просьбу. Видимо, своё мнение мне придётся рассказать соответствующим службам. Ни в какой ваш кабинет я не пройду и ещё, я сильно удивлюсь, если прибывший милиционер будет похож на дежурившего у центрального входа сержанта.
— Как вам будет угодно, — сказал Лев Михайлович, вставая. — Не желаете ли заказать что-нибудь? Например, десерт? Милиция может прибыть не так быстро, как вам бы хотелось.
— Два чая, пожалуйста.
Лев Михайлович кивнул официанту и когда тот подошёл, приказал:
Освободи столик, заменить скатерть и два чая.
— Минуточку, — произнёс я, вынимая фотоаппарат из портфеля.
Пара секунд раскрыть футляр, снять крышку объектива и сделать фото стола. Следующий снимок записки, аккуратно раскрытой ножом и вилкой. — На память.
За соседним столиком, в надежде поправить здоровье, немцы Ганс и Фриц заказали бутылку водки в графине. Это были сотрудники фирмы 'Демаг', прибывшие для сборки плавкрана и я прислушался к разговору.
— Доктор Мюллер запретил мне алкоголь на целых две недели. Какой идиотизм! Алкоголь убивает микробы, это же хорошо известно! Верьте мне, Фриц, русская водка не имеет ничего общего с вашим венгерским шнапсом и уж тем более с этим галльским винным самогоном, рекой полившимся в фатерлянд. Пробуйте, ах! Какой аромат во рту, а горчинка? Есть от чего стать коммунистом! Здесь ощущается подъём, живой энтузиазм. Жаль, что нас отзывают.
— Ума не приложу, как они собираются без нас монтировать стрелу? — опрокинув рюмку, произнёс Фриц. — И мой дедушка австриец, а не венгр. Сколько можно повторять?
— Не берите в голову, мой дорогой друг. Вы довольны, а остальное не существенно. Давайте повторим. Кто пьёт водку — добр душой и широк телом. А кто не пьёт, как тот скандальный америкашка — всегда будет сидеть с хмурой рожей, и злиться на весь мир.
— Фюрер тоже не пьёт, — тихо обронил собеседник, ставя пустую рюмку на стол.
— Фюрер раньше пил, пока мерзкие клошары не отравили его газами на фронте. Мой старший брат служил с ним в одной роте. Я знаю, что говорю. А выпьем-ка мы за его здоровье.
Этот случай в ресторане раскрыл для меня один факт: огромное большинство так называемых черт немецкого характера является продуктом культурного влияния, главным образом прусского, которое было искусным образом приспособлено к условиям и потребностям баварцев, вюртембержцев, ганноверцев, саксонцев и прочих. Культурные влияния могут создать различные черты характера, такие, например как приспособляемость. Немец не так давно в СССР, а уже ведёт себя как обыкновенный русский. Неспроста, даже после эмиграции в двадцать восьмых-девятых годах, немцев оставалось почти полтора миллиона. И жили и трудились как образцовые советские люди.
Не прошло и тридцати минут, как за мой столик подсел суровый дядька-милиционер, одетый в тёмно-синею форму, представившийся лейтенантом, Дмитрием Андреевичем Хорошенко. Судя по возрасту и выслуге, ему б уже генералом быть, но служебные пути порой бывают неисповедимы. Высокий, опрятный, слишком худой для своих широких плеч, с обезоруживающий своей прямотой улыбкой и ястребиным взглядом. Тёмно-серые глаза смотрели открыто и изучающе едва мгновенье, чтобы тут же переместить фокус по сторонам. И делал он это не глазами, а коротким поворотом головы, прямо как ястреб.
— Чай? — предложил я.
— Не откажусь, — ответил Хорошенко.
Стоящий на столе холодный чай нам заменили.
— Так-с, — пробормотал милиционер, раскрывая планшет и вынимая лист бумаги с карандашом.
Я коротко пересказал свою историю и рассказал про оговор метрдотеля в отказе рассчитаться за обед.
— Деньги я положил на стол, под рюмку, — говорил я. — И сказанные мне слова довольно обидны. Я бы с вами в отделение проследовал и всё подробно написал.
— Можно и в отделение, — равнодушно сказал милиционер.
