— Тогда нужно изъять купюры, которые я оставлял на столе. Это ж подтверждение моих слов, э-э-э...
— Вещественные доказательства, — подсказал милиционер.
— Именно! Вещественные доказательства, — повторил я. — Спасибо.
— А что, правда, американец? — в процессе беседы поинтересовался лейтенант. — По-нашему здорово шпаришь.
— Правда, приехал больницу детскую строить. 'Осиновая роща'. Каждый месяц по двадцать два ребятёнка на ноги ставим.
— Хорошее дело, нужное, — согласился милиционер.
Пару-тройку вопросов о возрасте, семейном положении и прочих отняли несколько минут. Допив чай и сделав соответствующие пометки на своём листе, Хорошенко пригласил обслуживающего официанта и потребовал вернуть деньги. Не тут-то было. Официант никаких денег в руки не брал и сделал 'лицо кирпичом'.
— Как же не брал? — возмутился я — Приборы со скатерти снял, и скатерть с купюрами забрал. У меня и доказательства есть, на фотоаппарат снял, — вынимая камеру из портфеля.
Пришлось вновь подойти Льву Михайловичу.
— Сколько там было, принесите деньги, — приказал он.
Деньги принёс метрдотель, две купюры по десять долларов и ворох по пять, по три рубля и даже 'шахтёр' присутствовал.
— Это не мои деньги, сказал я. Я расплачивался другими. Фото, — поглаживая фотокамеру, — есть.
— Не устраивайте цирк, — зло сказал Лев Михайлович. — Выручка сразу сдаётся в кассу. Невозможно отыскать именно ваши деньги.
Я присмотрелся к долларам и сказал:
— Что-то они какие-то не такие. Фальшивые, что ли?
Хорошенко суровым взглядом окинул работников ресторана и покачал головой:
— Фальшивые денежные знаки это серьёзно.
— А может, это у скандального клиента фальшивые деньги? — предположил Лев Михайлович. — Всем известно, что вор кричит громче всех.
— Что может быть проще, — сказал я. — Товарищ милиционер опечатает кассу и у себя всё проверит в присутствии специалистов.
— Нет! — вскрикнул метрдотель.
— Что? — Голова Хорошенко вывернулась к крикнувшему Янкелю Моисеевичу градусов на двести, не меньше.
— Невозможно опечатать и забрать кассу, — сквозь зубы пояснил Лев Михайлович. — Касса сдаётся в конце рабочего дня. У нас ещё ужин впереди. Спецзаказ.
— Очень похожи на фальшивые. — Твёрдо произнёс я, присмотревшись к купюрам ещё раз.
Впрочем, 'помощник' сразу определил иной состав бумаги и красок на банкнотах.
— Этим займётся ОБХСС, — резюмировал Хорошенко.
Лев Михайлович наклонился к моему уху и произнёс:
— Я выполнял приказ любой ценой завести вас в свой кабинет, и сделать ничего не мог. Что вы хотите?
А что мне от него было нужно? Да ничего. Но просто так спустить с рук происшествие казалось неправильным.
— Банкет на послезавтра в полдень, на двадцать четыре персоны. Двое взрослых, остальные дети. В меню только лучшее мороженое. Не бесплатно, конечно, и эти деньги можете принять как аванс.
Из 'Астории' мы вышли с Хорошенко вместе. Кушать я тут точно больше не буду, а плевать в мороженое детям — нет никакого смысла. Они ни в чём не виноваты.
— Ну что, в отдел? — спросил лейтенант, — или и тут ошибочка вышла?
— Нет никакой ошибки, Дмитрий Андреевич. Вон, тот крысёнок с усиками, на лавочке сидит. Только сдаётся мне, удостоверение у него покрасивее твоего будет. Так что поехали в отдел.
— Пешочком, мил человек. Кто ж мне автобус на такую хрень выдаст? Была б банда, али разбой вооружённый, тогда может быть и сподобились. Тут недалеко.
— У меня машина на улице Связи стоит.
— Плохо ехать, всяк лучше, чем хорошо идти, — изрёк народную мудрость Хорошенко.
Дорога в участок прошла в молчании. Продемонстрировав свои властные полномочия, милиционер отстал на несколько шагов, предоставив мне полную свободу. Меня это устраивало — кому понравится, что его ведут через центр города, словно какого-то карманного воришку? Тем не менее, наш кортеж привлёк любопытные взгляды, и я услышал, как двое прохожих посочувствовали мне. Но больше всех выражал эмоций неудачливый вербовщик. Он и подойти хотел и что-то его останавливало. А уж когда мы сели в машину, то и вовсе сплюнул на мостовую, как от огорчения.
В отделении я написал заявление, которое, как мне кажется, никогда не увидит света. Дмитрий Андреевич его принял, поставил входящий номер и положил в папку.
— Не беспокойтесь, товарищ. Милиция во всём разберётся, — произнёс он дежурную фразу.
— Кому будет поручено вести дело?
— Всяк уж не я, — улыбнулся он. — Меня с завтрашнего дня на повышение, так сказать. Из центра на окраины. В Кабаловку, до самой пенсии. А тут уж сыщут кого помоложе, да порасторопнее. Вы оставьте адресок и как с вами связаться.
Я написал номер телефона на клочке бумаги и Хорошенко положил его в папку, к заявлению.
* * *
Уже по прибытию в санаторий, я стал раскладывать почту по датам и вскрывать.
'Здравствуйте, пишет вам бывший сержант 20-й ТТБР Мокроусов Сергей Владимирович, двадцатого года рождения. Прочёл на днях вашу статью в газете об искалеченных на финской войне. Очень запала мне в сердце фраза, что жизнь человеку дана одна и потеря ноги, не повод опустить руки. Мне посчастливилось выжить в бою за городок Турта, а многие мои однополчане остались там. Не стану докучать вам рассказами о госпиталях и бедах, которые пришлось пережить, хотя выговориться порою хочется. Проживаю я в деревне Пустошково, что возле станции Марково. Там я и подобрал выпавшую из поезда газетку и узнал адрес. Спасибо, что проявляете о нас заботу и мастерите протезы. Низкий вам за это поклон'. Подпись.
Всего двадцать три письма. По большому счёту, я и не надеялся, что статью опубликуют. Уж слишком мало в ней было патриотических лозунгов и прочей мишуры. Ни теперь, ни тогда, когда вляпался в одну историю я не видел особого смысла в том, как жизнь валит неприятности на человека, их не заслуживающего, а разные мерзавцы ведут существование сладкое и подолгу безмятежное. Жизнь вообще несправедлива, а к людям с ограниченными возможностями несправедлива вдвойне. Мало кто, из потерявших какую-либо конечность, может сказать, что государство их не бросило, помогает всеми силами и обещает дать больше. Нет и ещё раз нет. Ни одному обществу не нужны калеки. Даже в стране всемирного равенства не смогли обеспечить достойной жизни, что уж говорить про те места, где закон джунглей стоит краеугольным камнем. Да, пожалуй, простыми словами всего этого не опишешь. Я бы мог сказать, что с ретроспективной точки зрения, все наши усилия, ровно, как и усилия многих других людей, неизбежно должны сойтись. Но здесь я неминуемо дал бы повод приобщить психологический детерминизм. Причина и следствие. Своей статьёй я извлёк на свет божий весь этот ужас проблем изувеченных войной, и выложил перед людьми если не единственный, то вполне рациональный выход для почти сорока семи тысяч инвалидов. Возможно, многим это не понравится — я имею в виду общественное мнение, заставляющее нас годами хранить в тайне секреты подобного рода, о чём, кстати, свидетельствует какое-то табу на подобные исследования. Но если ничего не предпринимать, проблема лишь глубже опускается в землю и скоро начнёт выпускать корни, которые уже ни чем не выкорчевать. Идущий в бой солдат будет понимать: случись что-нибудь — он никому не станет нужен. Это страшное словосочетание 'безвозвратные потери' для государства означает только невозможность вернуть солдата в строй.
Понятно, что в статье все углы были стёсаны, а цифры размыты обобщающими словами. Я просто рассказал о небольшой артели, занимающейся производством протезов и части продукции, которую отдают совершенно бесплатно. Насколько мне было известно, подобных предприятий в СССР было отнюдь не единицы. Но вся беда для инвалидов заключалась в том, что редко кому удавалось сделать коленный узел. Не было таких технологий, да и использовавшийся материал зачастую не подходил. В подавляющем большинстве протезы делали из дерева, как сотни лет назад. Редко кто мог применить алюминий и сплавы, не говоря уже о нержавеющих сталях, пластмассах и даже губчатой резине. Про имитацию стопы и вовсе не заикались, просто дорого всё это. А для человека с физическим ущербом каждый рубль на счету, так как варианты, куда он может приложить свой труд, сильно ограничены. Конечно, среди двадцати трёх писем не все были такими дружелюбными и лаконичными, как писал сержант. Встречались и оскорбительные, два письма написали дети, переживающие за родителя, который пьёт и бьёт. Было письмо матери, выхаживающей сына, оставшегося без обеих ног. Разные письма были. Многие без слёз не прочесть. Отложив письмо Мокроусова, я вызвал Раппопорт.
— Рахиль Исааковна, — указывая на стопку конвертов, где скрепками к ним были закреплены письма, — работа по вашему профилю. Постарайтесь на каждое ответить, хотя бы кратко. Сочувствуем горю, ждём вас для снятия мерок, сто рублей на дорогу, за три дня делаем протез, обеспечиваем жильём и высокооплачиваемой работой на время ожидания с последующей реабилитацией. Можно взять одного сопровождающего. Письма отправить с уведомлением, заказные.
— Можно я медсестёр привлеку? — спросила Раппопорт, забирая корреспонденцию.
— Привлекайте.
Спустя полчаса Рахиль Исааковна вновь появилась у меня.
— Я тут стала писать ответы и запнулась над вашими обещаниями. Если не секрет, какой высокооплачиваемой работой обеспечим приехавших инвалидов? Про жильё даже не спрашиваю, видимо вы решили скупить близлежащие деревни.
— Рахиль Исааковна, с каких это пор вас стали интересовать такие вопросы?
— Если я подписываюсь под ответом, то и ответственность как бы ложиться на меня.
В принципе, вполне резонно. Можно и пояснить.
— В прошлом году на окраинах Старожиловки мы прибрали к рукам два объекта: сгоревший птичник со старыми конюшнями. Они у нас числятся, как арендованные объекты 17б и 17в. Давно там порядок нужно было навести. Эти конюшни для поселкового совета, как корове седло. Сараи растащили бы на дрова, а так труженикам двести кроликов и гусей с индюшками из инкубатора в личные хозяйства, а нам огороженная территория. Постройки, конечно неказистые...
— Да что там говорить, в аварийном состоянии, — поправила меня Раппопорт. — Я помню ту неутверждённую смету на начало года.
— Ну, за зиму кое-что отремонтировали, вернее, в основном снесли и за счёт фондов возвели новые здания. Вы об этом просто ещё не знаете. Сейчас в этих так называемых 'конюшнях' цех по производству топливных брикетов из всякого дровяного мусора и горы опилок с торфяной пылью. Трудятся там два товарища из местных и пространства в помещениях на три артели. Завтра туда доставят пару станков с циркуляционной пилой, станок для производства гвоздей, сетки рабицы и колючей проволоки. Да хоть сейчас пяток-другой столов поставить и люди могут начинать собирать полеты, сбивать ящики или даже делать кое-какую мебель. Эту работу с пневматическим гвоздезабивным пистолетом можно выполнять одной рукой либо, не слезая с коляски, если беда с ногами. С птицефермой поступим аналогично, только расширим и дополнительно завезём цыплят. Многим, кто из деревень, даже не будет нужды обучаться.
— А жить тоже в конюшнях?
— Неподалёку поставим три-четыре переоборудованных контейнера, как мы делали для строителей — вот и жильё. Можно избавиться от пары десятков домов на колёсах, типа 'Звезда' Роя Ханта или детища Форда; в прокате их берут неохотно, и они только занимают площади. Переделать их управление совсем не сложно.
— Но ведь домики на колёсах просили метеорологи, — произнесла Рахиль Исааковна. — И вы сами сказали, что поможете предсказателям погоды.
— Разве? Раз обещали — выполним обязательства. Тем не менее, мне кажется, что пополнить этими ребятами отряд шофёров хорошая идея. То ли в Париже, то ли ещё где я видел на выставке переделанный трактор 'Универсал' с одной педалью. Нужно подумать.
Раппопорт шмыгнула носом. Зная, что наш счетовод не имела гиперчувствительности и её адаптивная иммунная система работала как часы, это был знак, что разговор ушёл в другую сторону.
— На крайней случай у нас в Юкках гостиница и пару номеров можно выделить. Удовлетворены?
— То есть, строящийся таунхаус для работников санатория трогать не будут.
— Нет, — твёрдо ответил я.
Раппопорт облегчённо вздохнула.
— А можно личный вопрос?
— Валяйте.
— Родственник Елизаветы Абрамовны, пристроился как-то в 'Осоавиахим', а у нас тоже есть мальчик. Ничуть не хуже Лизкиного Соломончика. Два языка знает, отличник.
Ага, работой и жильём для инвалидов она заинтересовалась. Раппопорт замечательный работник, но хитрожопая... спасу нет.
— Я слышал, — прикидывая, как бы получше донести мысль — на Ижорском заводе есть вакансии в горячий цех.
— Мистер директор, — Рахиль Исааковна выхватила платок, — у Яшеньки зрение как у тетерева. Какой горячий цех? Он оступится и упадёт в яму.
Я прикинул и так и этак, покрутил ручку в руках и сделал новое предложение:
— Тогда не вижу другого выхода, как устроить мальчика в офис Генерального Почтмейстера Джеймса Фарли. Сначала придётся потерпеть на жарком курорте со сковородками и злобным обслуживающим персоналом, но потом... тёплый кабинет, вид на десятую улицу в Вашингтоне, три сотни долларов, никаких ям. С отправкой корреспонденции Яшенька справится?
— Вы чудо, мистер директор! — и через секунду: — Опять издеваетесь?
Я прислонил указательный палец к губам:
— Т-с-с-с. Какие шутки? Восемнадцатого числа у Андерсона и Болта заканчивается контракт, они покидают Советский Союз. Мальчик может поехать с ними. Заодно языковую практику получит.
— Яшеньку никто не отпустит отсюда. Да и как он доберётся до этого Вашингтона?
— Не переживайте, выпустят, а доберётся на подводной лодке.
— Азохен вей! Он плавать не умеет.
— Рахиль Исааковна, вы уж определитесь.
— А может, всё-таки в 'Осоавиахим'?
— Подметать аэродром, которого в помине нет?
— А что в этом плохого?
— Товарищ Раппопорт, я не предлагаю вам бесплатное субботнее трефное молоко. Халявы не будет и если ваш Яшенька хотя бы на четверть так же талантлив как вы, то слушайте внимательно. Ректор Джорджтаунского университета, пользуясь моей финансовой благосклонностью при поддержке Первого федерального Администратора Пола Вориса Макнатта, ещё в начале года направил в наркомат просвещения товарищу Потёмкину письмо с предложением по обмену студентов. Университет полностью оплатит обучение с проживанием в кампусе пятидесяти советским юношам и девушкам в США, и стольким же американским абитуриентам, при условии выделения квот на места для их обучения в СССР. И если русских студентов вдруг станет на одного-двух больше, я не сильно обеднею, так как мне, как инициатору, изыскивать для них стипендии. Идите и занимайтесь порученным делом и сами спросите у вашего мальчика, куда он хочет: на озере комаров считать без перспектив и карьерного роста или в Вашингтоне кареглазым хасидкам... ну, вы поняли.
