— У нас нет полицейских, у нас милиция.
— Значит, вызовите милицейского, пока я тут не начал звать консула, — на повышенных тонах стал требовать я.
Вынув из нагрудного кармана красно-бордовый американский паспорт, я покрутил его перед его носом. Метрдотель стоял столбом и не сдвинулся с места. В Ленинграде не было американского консульства, и мои угрозы для сведущих являлись пустым звуком. Что ж, подобное очень легко лечится. Буянить и бить посуду категорически нельзя — подобная эскапада не приветствуется, так как дебошира сначала обезвреживают, но кое-что в ресторанах делать можно. Взяв столовый нож, я стал потихоньку стучать им об рюмку, постепенно наращивая амплитуду и силу удара. Через пять-десять постукиваний на столик стали обращать внимание гости заведения. И когда многострадальная рюмка готова была лопнуть, на плечо метрдотеля легла рука.
— Янкель Моисеевич, — что у вас происходит?
— Вот, Лев Михайлович, недоразумение выясняем, — спокойно ответил метрдотель. — Покушал, а платить не хочет. Милицией грозится.
Я преспокойно указал подошедшему товарищу ножом на соседнюю рюмку, под которой лежали три купюры: двадцать долларов и две по пять червонцев. Плата за карпа просто астрономическая. Возникла неловкая пауза, уверенный и наглый взгляд метрдотеля куда-то пропал, словно влага с раскалённого утюга и теперь он глотал воздух как недавно съеденный карп, прежде чем угодить на плиту. Подошедший незаметно махнул рукой метрдотелю, мол, исчезни и попросил разрешения присесть за столик.
— Прошу извинить наших работников, — медоточиво произнёс он. — Вышли во вторую смену, не спали...
Я бы добавил, голодали, приехали из Поволжья, семеро по лавкам, в смысле по торговым лавкам, а не полатям, судя по сытой роже, но выслушал всё до конца и вновь попросил вызвать службу правопорядка, в последний раз. Так как уже намеревался обратиться за помощью к обедающим товарищам. Они уж точно не откажут. Тут, по проспекту Рошаля как раз участок расположен и двухсот шагов не пройти. Если поторопиться, то минут через десять аккурат успеют.
— Я лично вызову милицию, — снова тихо произнёс Лев Михайлович. — Не угодно ли будет пройти в мой кабинет и там обо всём поговорить?
Мне пришлось отрицательно покачать головой.
— Я всё больше убеждаюсь в том, что вы сознательно не торопитесь выполнить мою просьбу. Видимо, своё мнение мне придётся рассказать соответствующим службам. Ни в какой ваш кабинет я не пройду и ещё, я сильно удивлюсь, если прибывший милиционер будет похож на дежурившего у центрального входа сержанта.
— Как вам будет угодно, — сказал Лев Михайлович, вставая. — Не желаете ли заказать что-нибудь? Например, десерт? Милиция может прибыть не так быстро, как вам бы хотелось.
— Два чая, пожалуйста.
Лев Михайлович кивнул официанту и когда тот подошёл, приказал:
Освободи столик, заменить скатерть и два чая.
— Минуточку, — произнёс я, вынимая фотоаппарат из портфеля.
Пара секунд раскрыть футляр, снять крышку объектива и сделать фото стола. Следующий снимок записки, аккуратно раскрытой ножом и вилкой. — На память.
За соседним столиком, в надежде поправить здоровье, немцы Ганс и Фриц заказали бутылку водки в графине. Это были сотрудники фирмы 'Демаг', прибывшие для сборки плавкрана и я прислушался к разговору.
— Доктор Мюллер запретил мне алкоголь на целых две недели. Какой идиотизм! Алкоголь убивает микробы, это же хорошо известно! Верьте мне, Фриц, русская водка не имеет ничего общего с вашим венгерским шнапсом и уж тем более с этим галльским винным самогоном, рекой полившимся в фатерлянд. Пробуйте, ах! Какой аромат во рту, а горчинка? Есть от чего стать коммунистом! Здесь ощущается подъём, живой энтузиазм. Жаль, что нас отзывают.
— Ума не приложу, как они собираются без нас монтировать стрелу? — опрокинув рюмку, произнёс Фриц. — И мой дедушка австриец, а не венгр. Сколько можно повторять?
— Не берите в голову, мой дорогой друг. Вы довольны, а остальное не существенно. Давайте повторим. Кто пьёт водку — добр душой и широк телом. А кто не пьёт, как тот скандальный америкашка — всегда будет сидеть с хмурой рожей, и злиться на весь мир.
— Фюрер тоже не пьёт, — тихо обронил собеседник, ставя пустую рюмку на стол.
— Фюрер раньше пил, пока мерзкие клошары не отравили его газами на фронте. Мой старший брат служил с ним в одной роте. Я знаю, что говорю. А выпьем-ка мы за его здоровье.
Этот случай в ресторане раскрыл для меня один факт: огромное большинство так называемых черт немецкого характера является продуктом культурного влияния, главным образом прусского, которое было искусным образом приспособлено к условиям и потребностям баварцев, вюртембержцев, ганноверцев, саксонцев и прочих. Культурные влияния могут создать различные черты характера, такие, например как приспособляемость. Немец не так давно в СССР, а уже ведёт себя как обыкновенный русский. Неспроста, даже после эмиграции в двадцать восьмых-девятых годах, немцев оставалось почти полтора миллиона. И жили и трудились как образцовые советские люди.
Не прошло и тридцати минут, как за мой столик подсел суровый дядька-милиционер, одетый в тёмно-синею форму, представившийся лейтенантом, Дмитрием Андреевичем Хорошенко. Судя по возрасту и выслуге, ему б уже генералом быть, но служебные пути порой бывают неисповедимы. Высокий, опрятный, слишком худой для своих широких плеч, с обезоруживающий своей прямотой улыбкой и ястребиным взглядом. Тёмно-серые глаза смотрели открыто и изучающе едва мгновенье, чтобы тут же переместить фокус по сторонам. И делал он это не глазами, а коротким поворотом головы, прямо как ястреб.
— Чай? — предложил я.
— Не откажусь, — ответил Хорошенко.
Стоящий на столе холодный чай нам заменили.
— Так-с, — пробормотал милиционер, раскрывая планшет и вынимая лист бумаги с карандашом.
Я коротко пересказал свою историю и рассказал про оговор метрдотеля в отказе рассчитаться за обед.
— Деньги я положил на стол, под рюмку, — говорил я. — И сказанные мне слова довольно обидны. Я бы с вами в отделение проследовал и всё подробно написал.
— Можно и в отделение, — равнодушно сказал милиционер.
— Тогда нужно изъять купюры, которые я оставлял на столе. Это ж подтверждение моих слов, э-э-э...
— Вещественные доказательства, — подсказал милиционер.
— Именно! Вещественные доказательства, — повторил я. — Спасибо.
— А что, правда, американец? — в процессе беседы поинтересовался лейтенант. — По-нашему здорово шпаришь.
— Правда, приехал больницу детскую строить. 'Осиновая роща'. Каждый месяц по двадцать два ребятёнка на ноги ставим.
— Хорошее дело, нужное, — согласился милиционер.
Пару-тройку вопросов о возрасте, семейном положении и прочих отняли несколько минут. Допив чай и сделав соответствующие пометки на своём листе, Хорошенко пригласил обслуживающего официанта и потребовал вернуть деньги. Не тут-то было. Официант никаких денег в руки не брал и сделал 'лицо кирпичом'.
— Как же не брал? — возмутился я — Приборы со скатерти снял, и скатерть с купюрами забрал. У меня и доказательства есть, на фотоаппарат снял, — вынимая камеру из портфеля.
Пришлось вновь подойти Льву Михайловичу.
— Сколько там было, принесите деньги, — приказал он.
Деньги принёс метрдотель, две купюры по десять долларов и ворох по пять, по три рубля и даже 'шахтёр' присутствовал.
И вот тут наступил тонкий момент. Принимать в качестве оплаты валюту в пересчёте по официальному курсу 'Интуристу' было можно, а отдавать назад, даже в виде сдачи нет, только рубли.
— Это не мои деньги, сказал я. Я расплачивался другими. Фото, — поглаживая фотокамеру, — есть.
— Не устраивайте цирк, — зло сказал Лев Михайлович. — Мы строго соблюдаем постановление ЦИК СССР ? 83 и СНК СССР 49 от января 39 года о сделках с валютными ценностями и платежах в иностранной валюте. Выручка сразу сдаётся в кассу. Невозможно отыскать именно ваши деньги.
Я присмотрелся к долларам и сказал:
— Что-то они какие-то не такие. Фальшивые, что ли?
Хорошенко суровым взглядом окинул работников ресторана и покачал головой:
— Фальшивые денежные знаки это серьёзно.
— А может, это у скандального клиента фальшивые деньги? — предположил Лев Михайлович. — Всем известно, что вор кричит громче всех.
— Что может быть проще, — сказал я. — Товарищ милиционер опечатает кассу и у себя всё проверит в присутствии специалистов.
— Нет! — вскрикнул метрдотель.
— Что? — Голова Хорошенко вывернулась к крикнувшему Янкелю Моисеевичу градусов на двести, не меньше.
— Невозможно опечатать и забрать кассу, — сквозь зубы пояснил Лев Михайлович. — Касса сдаётся в конце рабочего дня в присутствии представителя банка. У нас ещё ужин впереди. Спецзаказ.
Это было враньё. Принимая валюту, официант 'Интуриста' оказывал услугу, экономя время клиента по обмену в учреждении Госбанка, который в силу своей специфики поздним вечером, в отличие от ресторана не работал. А сколько долларов, марок, фунтов добиралось до кассы, это уже был другой вопрос.
Присмотревшись к купюрам ещё раз, я твёрдо и уверенно произнёс:
— Очень похожи на фальшивые! Я к ним не притронусь.
Впрочем, 'Помощник' сразу определил иной состав бумаги и красок на банкнотах.
— Этим займётся ОБХСС, — резюмировал Хорошенко.
Лев Михайлович наклонился к моему уху и произнёс:
— Я выполнял приказ любой ценой завести вас в свой кабинет, и сделать ничего не мог. Что вы хотите?
А что мне от него было нужно? Да ничего. Но просто так спустить с рук происшествие казалось неправильным.
— Банкет на послезавтра в полдень, на двадцать четыре персоны. Двое взрослых, остальные дети. В меню только лучшее мороженое. Не бесплатно, конечно, и эти деньги не вздумайте принять как аванс. Полагаю, тот, кто вам их передал, прекрасно осознает, что они из себя представляют.
Из 'Астории' мы вышли с Хорошенко вместе. Кушать я тут точно больше не буду, а плевать в мороженое детям — нет никакого смысла. Они ни в чём не виноваты.
— Ну что, в отдел? — спросил лейтенант, — или и тут ошибочка вышла?
— Нет никакой ошибки, Дмитрий Андреевич. Вон, тот крысёнок с усиками, на лавочке сидит. Только сдаётся мне, удостоверение у него покрасивее твоего будет. Так что поехали в отдел.
— Пешочком, мил человек. Кто ж мне автобус на такую хрень выдаст? Была б банда, али разбой вооружённый, тогда может быть и сподобились. Тут недалеко.
— У меня машина на улице Связи стоит.
— Плохо ехать, всяк лучше, чем хорошо идти, — изрёк народную мудрость Хорошенко.
Дорога в участок прошла в молчании. Продемонстрировав свои властные полномочия, милиционер отстал на несколько шагов, предоставив мне полную свободу. Меня это устраивало — кому понравится, что его ведут через центр города, словно какого-то карманного воришку? Тем не менее, наш кортеж привлёк любопытные взгляды, и я услышал, как двое прохожих посочувствовали мне. Но больше всех выражал эмоций неудачливый вербовщик. Он и подойти хотел и что-то его останавливало. А уж когда мы сели в машину, то и вовсе сплюнул на мостовую, как от огорчения.
В отделении я написал заявление, которое, как мне кажется, никогда не увидит света. Дмитрий Андреевич его принял, поставил входящий номер и положил в папку.
— Не беспокойтесь, товарищ. Милиция во всём разберётся, — произнёс он дежурную фразу.
— Кому будет поручено вести дело?
— Всяк уж не я, — улыбнулся он. — Меня с завтрашнего дня на повышение, так сказать. Из центра на окраины. В Кабаловку, до самой пенсии. А тут уж сыщут кого помоложе, да порасторопнее. Вы оставьте адресок и как с вами связаться.
Я написал номер телефона на клочке бумаги и Хорошенко положил его в папку, к заявлению.
* * *
Уже по прибытию в санаторий, я стал раскладывать почту по датам и вскрывать.
'Здравствуйте, пишет вам бывший сержант 20-й ТТБР Мокроусов Сергей Владимирович, двадцатого года рождения. Прочёл на днях вашу статью в газете об искалеченных на финской войне. Очень запала мне в сердце фраза, что жизнь человеку дана одна и потеря ноги, не повод опустить руки. Мне посчастливилось выжить в бою за городок Турта, а многие мои однополчане остались там. Не стану докучать вам рассказами о госпиталях и бедах, которые пришлось пережить, хотя выговориться порою хочется. Проживаю я в деревне Пустошково, что возле станции Марково. Там я и подобрал выпавшую из поезда газетку и узнал адрес. Спасибо, что проявляете о нас заботу и мастерите протезы. Низкий вам за это поклон'. Подпись.
Всего двадцать три письма. По большому счёту, я и не надеялся, что статью опубликуют. Уж слишком мало в ней было патриотических лозунгов и прочей мишуры. Ни теперь, ни тогда, когда вляпался в одну историю я не видел особого смысла в том, смотреть и обсуждать, как жизнь валит неприятности на человека, их не заслуживающего, когда разные мерзавцы ведут существование сладкое и подолгу безмятежное. Жизнь вообще несправедлива, а к людям с ограниченными возможностями несправедлива вдвойне. Мало кто, из потерявших какую-либо конечность, может сказать, что государство их не бросило, помогает всеми силами и обещает дать больше. Нет и ещё раз нет. Ни одному обществу не нужны калеки. Даже в стране всемирного равенства не смогли обеспечить достойной жизни, что уж говорить про те места, где закон джунглей стоит краеугольным камнем. Да, пожалуй, простыми словами всего этого не опишешь. Я бы мог сказать, что с ретроспективной точки зрения, все наши усилия, ровно, как и усилия многих других людей, неизбежно должны сойтись. Но здесь я неминуемо дал бы повод приобщить психологический детерминизм. Причина и следствие. Своей статьёй я извлёк на свет божий весь этот ужас проблем изувеченных войной, и выложил перед людьми если не единственный, то вполне рациональный выход для почти сорока семи тысяч инвалидов. Возможно, многим это не понравится — я имею в виду общественное мнение, заставляющее нас годами хранить в тайне секреты подобного рода, о чём, кстати, свидетельствует какое-то табу на подобные исследования. Но если ничего не предпринимать, проблема лишь глубже опускается в землю и скоро начнёт выпускать корни, которые уже ни чем не выкорчевать. Идущий в бой солдат будет понимать: случись что-нибудь — он никому не станет нужен. Это страшное словосочетание 'безвозвратные потери' для государства означает только невозможность вернуть солдата в строй.
Понятно, что в статье все углы были стёсаны, а цифры размыты обобщающими словами. Я просто рассказал о небольшой артели, занимающейся производством протезов и части продукции, которую за счёт благотворительности отдают совершенно бесплатно. Насколько мне было известно, подобных предприятий в СССР было отнюдь не единицы. Но вся беда для инвалидов заключалась в том, что редко кому удавалось сделать коленный узел. Не было таких технологий, да и использовавшийся материал зачастую не подходил. В подавляющем большинстве протезы делали из дерева, как сотни лет назад. Редко кто мог применить алюминий и сплавы, не говоря уже о нержавеющих сталях, пластмассах и даже губчатой резине. Про имитацию стопы и вовсе не заикались, просто дорого всё это. А для человека с физическим ущербом каждый рубль на счету, так как варианты, куда он может приложить свой труд, сильно ограничены. Конечно, среди двадцати трёх писем не все были такими дружелюбными и лаконичными, как писал сержант. Встречались и оскорбительные, два письма написали дети, переживающие за родителя, который пьёт и бьёт. Было письмо матери, выхаживающей сына, оставшегося без обеих ног. Разные письма были. Многие без слёз не прочесть. Отложив письмо Мокроусова, я вызвал Раппопорт.