— Воды хочешь, Сергей Витольдович?
— Давай. Только если не вернёшь трусы, всё тебе тут обоссу.
— Можешь начинать, — равнодушно ответил я и поднёс стакан, дав возможность сделать пару глотков. — После операции всегда пить хочется и мочиться. Я знаю.
— Это хорошо, что много знаешь, — ухмыльнулся бугай, — значит, скоро помрёшь.
Теперь мне стоило рассказать какую-нибудь правдивую и хорошо всем (пусть в определённых кругах) известную историю, сделать сравнение в свою пользу и задать нужный вопрос.
— Давным-давно, когда немцам моча в голову не так сильно давила был такой министр полиции Штибер. Если ты хорошо учился в своей школе, то вам должны были о нём рассказывать. Странно, что ты не знаешь. Так вот, создал он как-то в Берлине одно пикантное заведение, которое назвал 'Зелёный дом'. Это был публичный дом, если ты не понял. Там процветали всевозможные оттенки разврата, культивировалось потребление кокаина и курение гашиша, и всё под чётким приглядом секретного отдела полиции. В клиентуру вовлекались повесы общества, важные чиновники, даже их жёны, представь себе. И когда тот или иной нужный Штиберу человек глубоко погружался в эту среду, то встречался с министром полиции, где ему делалось предложение, отказ от которого означал бокал с ядом или петлю на шею. Секреты потекли полноводной рекой, и Штибер стал знать столько, что как бы не стал вторым лицом в Пруссии, если не поравнялся с самим Бисмарком. Во все времена, единственная беда тайной полиции заключалась в их неуёмном желании знать абсолютно всё. Меня, в отличие от вас, абсолютное знание о грязном белье не привлекает. Зато интересует один инцидент с грузовиком и легковой автомашиной, произошедший на перекрёстке Большая Осиповская и проспекта Энгельса около восемнадцати часов.
— Ничего по этому поводу сказать не могу. Слышал об аварии, слышал, что эти делом занимались люди из горкома и нос совать запретили.
'Объект не лжёт' — сообщил Помощник.
'Сам вижу'.
— Филип Рис Файмонвилл, кто он тебе?
— Шпион. Пару дней ходил за ним.
— А напарник твой?
— Спросите у Бени сами.
— Я один раз скажу и больше повторять не стану. Не отвечаешь на мой вопрос — будешь отвечать под воздействием электрического тока.
Громова как скрутило. Не иначе, как выглядит пытка под током, представлял, а может, был не только свидетелем. Без всяких дополнительных угроз он ответил:
— Его прислали из Москвы двадцать дней назад проверить американца. Он креатура Маленкова.
'Просто замечательно. Маленков всплывает второй раз за два дня. Вот честно, я теперь даже не знаю, буду ли я сожалеть, что реаниматор принял Громова, а Беня не дотянул каких-то пары секунд'.
— Что ж, я случайно наткнулся на тебя и будет правильно отвезти человека потерявшего сознание в больницу.
— Подожди! — Громов попытался прищуриться, но направленный в глаза свет, мешал. Рассмотреть оппонента никак не получалось и он схитрил:
— А что у тебя с левым глазом?
— На лице маска, даже не пытайся провернуть эти дешёвые фокусы. Отдыхай.
Манипуляторы обхватили тело Громова после того как он обмяк, а вслед за этим пропала голограмма домика Юли.
'Корабль, пожалуйста, следующего. Обстановка каюты парохода 'Ciudad de Tarragona', море, стоянка на рейде. Объект не фиксировать, состояние здоровья десять процентов от идеала'.
'Принято'.
То, что 'усатый' довольно странный тип, я уже догадался, а вот то, что сканирование выдало сведённую татуировку, было неожиданно. Вернее её смысл. На кой ляд советскому человеку быть навсегда с Джулией? Вокруг меня выстроилась узкая каюта с ковровой дорожкой на полу, двухъярусная койка, прикрученный к палубе стол, вращающийся стул со спинкой, открытый иллюминатор и пейзаж испанских мастеров в золочёной раме на стене. На нижней койке лежал новый объект, прикрытый тонким хлопковым одеялом.
— Доброе утро, — сказал я по-румынски. — Как самочувствие?
В ответ молчание.
— Мы вот-вот получим добро на выход. Через сорок часов на траверсе покажется Констанца и вам лучше начать говорить и двигаться.
— Я советский гражданин, — ответил 'усатый' по-русски.
Однако 'Помощник' зафиксировал прекрасное понимание румынских слов.
— Вас раненого подобрал в Ленинграде наш доктор. Хотя он и держит нас всех в чёрном теле заставляя мыть руки перед едой, но справедлив и чист душой. Скажу я вам, не каждый возьмёт с собой с улицы избитого незнакомца и оплатит уход. Вы две недели находились без сознания и бредили. В бреду человек говорит на родном языке, это даже трюмным известно. Я как на исповеди скажу: знать не хочу, кто вы на самом деле, но нам с парнями заплатили, чтобы мы доставили вас до румынской гостиницы в Каракёй (район Стамбула). Но если у вас есть деньги, то я могу поспособствовать попасть на шлюпку, которую капитан ожидает ночью. Дальше уже сами. Отдыхайте, а я пойду, поднимусь на палубу и скажу ребятам, что вы очнулись. Жаль, что этого не случилось раньше, и я не пропустил дежурство. Вы уж извините, но дышать здесь тяжеловато.
Из иллюминатора струился морской воздух вперемежку с 'ароматами' порта, но даже он не перебивал стойкий запах мочи, слышался крик чаек, и ощущалось слабое трясение корпуса судна от работающего двигателя. 'Усатый' дождался, пока человек выйдет за дверь, и стал озираться. Зрение потихоньку возвращалось, и стало возможно видеть контуры, а потом и всё остальное. Наконец он попытался привстать с койки и чуть не завалился обратно. В голове замерцало как от литровой бутыли сливового самогона. Оперевшись на край стола он всё-таки встал на ноги, задевая головой резиновую грелку со свисающей трубкой. Постели как таковой на койке не было. Панцирная сетка, два свёрнутых в рулон тонких матраца с простынями и пространство между ними. Под сеткой находилось корыто для стирки, и запах шёл оттуда. 'Усатый' пожал плечами. Теперь стало понятно, отчего он голый. Без сознания утку не попросишь. На столе, прямо на обёртке из-под шоколада лежала горсть изюма. Схватив несколько сушёных ягод, он принялся быстро пережёвывать.
'Чёртовы мамалыжники, — пробормотал он. — Совсем не осталось сил. Наверно только поили через трубочку, а шоколад сожрали сами. Как же мне вернуться назад?'
Возле умывальника находился двухстворчатый шкаф. Исследуя его содержимое, он распахнул створки шкафчика для одежды, где обнаружились чужие вещи. Брюки, носки с подтяжками, трусы до коленей, белая рубашка, жилет, шляпу и коричневые туфли. Отдельно лежал пухлый конверт, в котором оказался бумажник с несколькими купюрами и прилично справленным турецким паспортом. 'А жизнь налаживается', — подумал он, принимая свою излюбленную позу, когда ладони упираются в бока и сразу же охнул. На правом боку, со стороны спины прощупывался шов. 'Усатый' повернулся к дверному зеркалу, рассмотрел свой бок и продолжил изучать каюту. Не прошло и минуты, как у него закружилась голова и он свалился.
'Корабль, пожалуйста, помести объекта 'Усатый' в комнату 0-3. Режим содержания обычный. Займёмся вторым'.
'Принято'.
Дверь отделения распахнулась, и в неё вкатился блестящий, как зеркало, стальной ящик. Медицинская сталь отдавала чем-то фиолетовым и когда тележка с лекарствами двигалась по залитому солнцем полу, казалась, что за ней идёт радуга. Громов посмотрел — та самая сестра, которая, как и доктор, неустанно заботились о нём эти дни. Медсестра была красивой женщиной, и перемещалась по палате в прямых белых брюках и белом же халате на пуговицах без воротника. Чёрные волосы были стянуты в косу на затылке, и она, толщиной в детскую руку выбивалась из-под завязок на шапочке. Грудь женщины не отличалась размерами, но выглядела притягательно. Лицо закрывала марлевая повязка, и лишь цвета обсидиана, немного раскосые, как у восточных женщин глаза, блестели и заставляли следить за ними. Она открыла тележку с лекарствами, поставила на металлическую крышку маленькие бумажные стаканчики с красивым рисунком деревьев на фоне озера, сверилась с процедурным листом и следом выставила бутылочку с носиком для удобного питья.
— Сергей Витольдович, одна красная, одна жёлтая и витаминка, — проворковала она божественным голосом.
— Когда меня выпустят? — только и смог спросить Громов, не отрывая глаз от медсестры.
— Выписка после обеда. А пока, предайтесь прокрастинацией. Хорошего дня.
Громов проглотил таблетки, запил водой и, закинув руки за голову, попытался напрячь мышцы груди. Пока было больно. Плюнув на всю эту гимнастику, он завалился на подушку. 'Прокрастинация? Что это такое? Наверно, что-то хорошее, с отдыхом связанное. Когда ещё удастся так выспаться...' — засыпая, подумал он, чтобы тут же проснуться.
Если чему-нибудь и научился лейтенант Громов после школы при УНКВД, кроме чистки сапог, так это не показывать виду, что чего-то не знаешь и не понимаешь. Он чётко осознавал эту аксиому и, проснувшись, постарался не показать и грамма удивления. Гранитный полированный пол уютной палаты превратился в деревянный, с давным-давно крашеными досками. Пахло карболкой, хлоркой и ещё чем-то. Вместо накрахмаленного и чуточку хрустящего постельного белья, под ним лежала серая, застиранная и даже в нескольких местах заштопанная простынь. Удобная кровать сменилась на скрипящую панцирную. Солнечный свет не играл зайчиками на хромированных поверхностях вследствие отсутствия таковых, как и самого солнца. Над потолком тускло светила единственная лампочка в бумажном абажуре. За столом сидела медсестра в белой шапочке и что-то писала, периодически опуская перо в чернильницу. На её подбородке свисала марлевая повязка, и у неё не было толстой чёрной косы и обсидиановых глаз. 'Если это выписка, то я нападающий 'Зенита' (до 39 года клуб назывался 'Сталинец')', — подумал Громов и спросил:
— Выписываете уже?
— Ты о чём, сынок? — медсестра наклонилась в его сторону, и Громов увидел лицо пожилой женщины. Седые волосы, изборождённое морщинами лицо, смертельно усталые, подведённые карандашом глаза и бледно-розовая, совершенно лишняя помада на губах.
— Сказали, выпишут после обеда, — тихо произнёс он.
— Так тебя только привезли. Вот, оформим, а потом и о выписке поговоришь. А раз ты очнулся, то сообщи-ка свою фамилию и имя, да где трудишься.
Громова не на шутку испугался и его прошиб холодный пот. Захотелось вернуться назад, в светлую палату, тем не менее, он внятно произнёс требуемые данные и заикнулся об удостоверении.
— Была с тобой одёжка, — произнесла медсестра. — Только есть ли там документ, я не знаю.
— Да как так? — не удержался Громов.
— Тебя, сынок, карета фельдшера в Юкках подобрала. Побитого, в крови, да в детскую больницу, что ближе всех оказалась.
— А сейчас...
— В третьей ты, на Приморской.
Громова стало потряхивать.
— Так это ж психушка, — выдавил он сквозь зубы.
— Психиатрическая, — поправила его сестра.
— Да какая разница! Меня в сердце ранили.
— Да не трясись ты. Вот как оформим, доктор тебя осмотрит, так ты ему о своих делах сердечных и расскажешь.
После этих слов дверь отворилась, и вошёл старичок в белом халате с примятой на макушке шапочкой. Громов со стопроцентной уверенностью мог бы сказать, что этот врач совсем недавно осматривал его. Память на лица у него была феноменальная, только с доктором что-то случилось, раз он буквально за день состарился лет на тридцать-сорок.
— Ну что, Центавра Парсековна, — тяжело прокряхтел доктор, словно после каждого сказанного слова из него высыпался песок. — Как наш пациент?
— Плох, Юпитер Сатурнович, — вставая, произнесла она. — Delirium tremens. Белая горячка.
Шаркающей походкой врач подошёл к кровати, пощупал пульс у Громова, попросил показать язык, а затем прикоснулся ледяной ладонью к его лбу.
— И точно. Белый, горячий, совсем белый.
Сергей Витольдович Громов пришёл в себя в подворотне на улице Связи. Рядом с ним лежал Беня, его недавний напарник, присланный из Москвы на усиление. Недавний, потому что остекленевшие глаза, промокший от крови пиджак и некрасиво открытый, словно оскаленный рот, точно сообщали о смерти. Пытаясь осознать увиденное, Громову стали приходить в памяти совершенно нелепые истории и лишь пошевелив правой рукой он заметил свой револьвер, от которого пахло ружейным маслом и сгоревшим порохом. 'Я стрелял, — подумал Громов, — но в кого? Крысёныш!' Попытавшись приподняться, в груди стало нетерпимо больно, и он почувствовал, как что-то горячее потекло по рёбрам, по животу и стало сложно дышать.
— На помощь, — прошептал он, и, приложив руку с револьвером на рану, теряя сознание.
* * *
Возвращение в санаторий я осуществлял вновь из портальной точки Осиновецкий маяк. Только в этот раз на грузовике с испанскими деликатесами и полуприцепом, заполненным апельсинами. Диктатор Франко объявил своему народу, что ради идеи следует подтянуть пояса и держаться. В эти времена многие так говорили, что обещать ничего кроме трудностей впереди не могут. В Испании сейчас жуткий дефицит с топливом. Американцы контролируют каждый танкер , уходящий от них и каждую тонну вольфрама, отправляемую испанцами в Германию. Американцы вообще всё любят контролировать и глупо утверждать, что деньги пахнут. Смею всех заверить, что после того, как доллары попадают в финансовую контору, любой запах исчезает. Не иначе, в каждом банке восседает бесёнок с ёршиком и протирает купюры. Но вернёмся к солнечной Иберии. В настоящем времени тот, кто имеет большую неучтённую баржу с бензином, в Испании очень уважаемый человек. Особенно в пригороде Малаги. Это в портах Сан-Себастьяно и Бильбао, бензин можно купить, но ни как не на восточном побережье, а уж особенно в тех провинциях, которые не поддерживали живодёра Франко. Я называю своего торгового партнёра сеньорита Вишенка, а меня, знают как сеньора Черешня, потому что я симпатизирую коммунистам, но недостаточно 'красный'. Жениха Вишенки казнили путчисты за помощь республиканцам, и с тех пор она ходит во всём чёрном. В этих местах это совсем не редкость, особенно для посёлков контрабандистов. Иногда, я появляюсь тут, в своём маленьком домике в Аране, недалеко от причалов по соседству с церковью и тогда местный священник извещает Вишенку. Они не спрашивают, зачем мне столько дорогущей ломо (испанская колбаса) и хамона, а я в свою очередь, не интересуюсь, что они делают с бензином. Цитрусовые и оливковое масло я покупаю за доллары, но садов здесь не много и поэтому приходится заранее договариваться. Священник, носящий распятие вместе с серебряной песетой посвящён в бизнес и через его связи из Португалии доставляют вольфрамовый концентрат. За тонну я плачу 1150 долларов, предоставляя свои самосвалы, экскаватор и топливо, когда в штатах закупочная цена далеко уже за три тысячи. Но дело совсем не в деньгах, хотя экономика должна быть экономной. Мои пятьсот тонн это недополученные пятьсот тонн Германией. В СССР концентрат не идёт, только изделия. Штамп 'AG' ('Осиновая роща') на свёрлах, фрезах, напильниках и резцах воспринимаются рабочими ленинградских заводов как неубиваемый инструмент. Через профкомы предприятий они выдаются ограниченными партиями и Раппопорт, похоже, теперь вхожа в кабинеты к любому директору в любое время не зависимо от уровня совещания. Ну, может ещё и потому, что мы поставили на Ижору фрезерные с токарно-винторезными станками 'Monarch' и Исааковна хвасталась, что из запасных частей в ящиках можно собрать ещё с десяток, так что её благосклонности ищут.