— Машина с топливом стоит возле ворот. Там и шланг, и электронасос и всё что нужно.
— Насос есть? — обрадовался Степан Семёнович.
— Я же сказал, специальная машина. 'Отокар' (Autocar U6064).
— А то мы 'лягушкой' из бочек льём. Сообщающие сосуды, — дополнил он, видя моё непонимание процесса.
Способ, конечно, заслуживающий внимания, так как не требует ни электричества, ни грубой физической силы, как с помпой, но очень медленный. Поляки со своими бомбардировщиками в тридцать девятом как раз на этом и погорели.
— Степан Семёнович, мне бы водителя толкового, заправщик на стоянку у взлётного поля перегнать и наш аэроплан заправить. А то я на склад сунулся, а там даже сторожа нет. Стройматериалы для аэродрома под открытым небом, хорошо, что машину не умыкнули.
— Так, это, обождите тута. Я в сей час приведу.
Толковый водитель, он же заправщик подошёл через пару минут. Осмотрел новую технику и принялся благодарить расхаживавшего вокруг Степана Семёновича, часто повторяя, что теперь забудет о стареньком форде как о надоедливой тёще.
— Посыпался наш 'форд', — пояснил радость водителя Степан Семёнович. — С двадцать третьего года служит. Как первую взлётную полосу проложили, так этот старичок тут.
В следующие минуты нашего общения я услышал несколько историй о выручавших в критических ситуациях автомобиле и тех, когда он изменял своим хозяевам. Подытожил рассказы водитель: 'Если бы вовремя присланные запчасти заменяли изношенные, то тогда бы всё было иначе'. Вот только временной фактор, к сожалению, никогда не соблюдался, и едва разбирались с накопившимися проблемами, как назло, тут же возникали новые.
— В таком случае, — торжественно произнёс я — пусть 'заправщик' станет подарком от горкома Ленинграда. Только одно условие: мой самолёт через сутки обратно полетит и его нужно будет заправить без всяких проволочек. Так что будьте добры, не подведите.
— Не подведём, — твёрдо заверил Степан Семёнович, но тут же поник, словно возникло непреодолимое обстоятельство: — А как с документом быть? Техника всё же. Материальная ответственность.
— Идёмте к коменданту аэродрома. Там я напишу акт передачи и поставлю свою печать.
Как нередко мне удавалось подметить, узнавший о выигрыше в лотерею человек, со стороны выглядит слегка чудаковато, ибо до последнего лишь уповает на счастливый случай и момент, когда надежда обрастает уверенностью, обычно оборачивается на лице удивлённой по-детски улыбкой. Именно так улыбался Степан Семёнович, непринуждённо и совершенно открыто, услышав про акт передачи.
Последующие взлёты и посадки отличались зданиями аэропортов (заметно скромнее), характерами и типажами служащих и незначительными нюансами. Общее было одно — отсутствие бетонной взлётно-посадочной полосы и примитивная радиофикация. В Иркутске, к примеру, о нас уже знали и по прибытию сразу же заинтересовались бензовозом, потащив меня в радиорубку, где дожидался корреспондент местной газеты. Сдаётся мне, в Ленинградском горкоме кое-кому икалось. Я же, как перед выборами сыпал обещаниями о немедленной отгрузке новейшей радиоаппаратуры и прочих нужных вещей. Только в отличие от кандидатов в депутаты указывал точный срок прибытия либо номера вагонов.
* * *
Сидя за своим письменным столом в Кунцево, Сталин знакомился с донесениями разведки. Напротив него стояли двое, храня почтительное молчание. Вождь иногда делал вид, что не замечает людей, а люди боялись нарушить ход мыслей Сталина малейшим движением. Одним из этих людей был Лаврений Павлович Берия, с ледяной маской на лице, которая стала уже настолько привычной для окружающих, что даже близкие и друзья воспринимали его только таким и ни как иначе. Другим посетителем был генерал Жуков. Как подобает военным, он был широкоплечий, плотный, способный применить грубую силу, с недоверчивым взглядом и постоянно опущенным, как у боксёра подбородком.
Сталин показал донесение Берии:
— Прочти.
Берия сделал шаг вперёд, взял лист, поправил пенсне и с трудом сдержал удивление. Перед ним было донесение от одного из второстепенных Ленинградских агентов, только иначе оформленное. Словно кто-то знакомился с ним и пересказал своими словами. Оригинал у него был с собой в папке, но доставать нужды не было. Природа наградила Лаврентия Павловича хорошей памятью.
Тем временем хозяин кабинета закурил. Его желтоватые старческие глазки наблюдали из-под кустистых бровей за Берией, вернее за его реакцией. Пока нарком держался хорошо. Наконец, Сталин проговорил с небольшим грузинским акцентом:
— Пусть и товарищ Жуков ознакомится.
Берия протянул донесение Жукову.
Сталин выдержал паузу, давая время для прочтения, затянулся дымом и когда тот рассеялся, спросил:
— Как вы думаете, товарищ Берия, — вкрадчиво спросил он, можно ли верить сообщению, что Финляндия готовит провокацию?
Поджавший и без того тонкие губы Берия, привыкший никогда не делать поспешных выводов, а тем более сообщать о них первым, и всегда дожидаться коллективного мнения по вопросам, перевёл взгляд на Жукова и прочёл в его глазах полную уверенность в положительном ответе.
— Судя по последним сведениям, которыми я располагаю, это донесение... соответствует действительности.
— А что скажете Вы, товарищ Жуков?
Генерал расправил плечи и, глядя на Сталина произнёс:
— Товарищ Сталин, Финляндия не в состоянии без помощи извне совершить какое-либо серьёзное действие военного характера. Меня больше заинтересовала операция 'Зильберфукс'.
— То есть, это донесение фальшивка?
Жуков вздохнул. Он ненавидел все эти хитроумные выверты и игру слов Сталина. Ненавидел интриги на военных советах, ненавидел, когда его вызывают в Кремль и, особенно, на эту дачу в Кунцево, островок мнимой тишины и спокойствия. 'Неужели он не понимает, — подумал он, — что самое важное в этом сообщении совершенно не это?' Пересилив себя, он постарался, что бы ни Сталин, ни Берия не заметили его чувств.
— Финляндия пойдёт на нарушение договора о мире только тогда, когда немецкие дивизии окажутся на её территории как союзник, — чётко произнёс он.
— Я надеюсь, что товарищ... Жуков отдаёт отчёт своим словам?
Сталин выдержал паузу перед тем, как произнести фамилию, давая понять, что ниточка между значением слов товарищ и гражданин стала весьма условной.
— Отдаю, товарищ Сталин.
— Тогда скажите, — вкрадчиво, словно пытаясь выведать какой-то секрет, произнёс Сталин, — как, по-вашему, можно ли верить сообщениям, что немцы готовятся начать с нами войну?
— Готовятся, товарищ Сталин. И судя по тем донесениям, с которыми я знаком, вторжение произойдёт этим летом.
— Продолжайте, — сказал Сталин.
— Мне нечего больше добавить, товарищ Сталин.
Сталин опустил глаза и затушил папиросу в пепельнице. В полутёмной комнате красноватые искорки погасли, выпустив напоследок струйки дыма. Словно погасли последние капельки надежды.
— Надо ещё немножко подождать, — как бы сам себе произнёс Вождь, — посмотрим на последующие донесения, и тогда решим, можно ли на их основании действовать или нет.
'Да уж, — подумал Жуков. — Как всегда в своём духе — никому, абсолютно никому не доверять! А ведь он опасается, да нет! боится при своей непогрешимости совершить ошибку. Даже одноглазый и глухой на одно ухо лейтенант видит и слышит, что творится на границе. Кремень, а не человек: знает, что всё уже решено и неизбежно, но продолжает держать лицо'.
— Спасибо товарищ Жуков, — вдруг громко и отчётливо произнёс Сталин. — Мы вас более не задерживаем.
Оставшись наедине с Берией, Сталин немедленно достал другой лист и протянул его наркому, после чего прокомментировал:
— Вот, Лаврентий, пришло из Вашингтона. От Дэвиса.
Берия углубился в чтение текста. Быстро пробежал по нему глазами, а затем стал знакомиться, вчитываясь в каждое предложение.
— Товарищ Сталин, всё же двадцать второго? — осторожно задал вопрос Берия.
— А разве я это сказал? Подождём, как будут развиваться события. У тебя есть глаза в посольстве Германии?
У Берии не было. Вернее был информатор, но многого знать тот не мог.
Видя неуверенность наркома, Сталин подсказал:
— Как начнут жечь бумаги, значит началось.
— А суда в портах?
— Гитлер, если это станет необходимо, не задумываясь, пожертвует судами.
— А если это всё подтвердится? — отважился спросить Берия, указывая на стопку донесений. — Коба, уже больше ста сигналов поступило.
— Тогда мы примем суровые меры. Иди Лаврентий, иди, работай.
Когда Берия вышел, Сталин вытащил самый нижний листок из папки.
'Черчилль предпринимает попытки продолжить переговоры с Гитлером о сепаратном соглашении. Гесс выступает посредником. Английской разведкой проводится ряд мероприятий по дезинформации советского руководства о начале войны между Германией и СССР'.
Информация от этого агента Коминтерна поступала редко, но сомнений никогда не вызывала. Маленков привёз расшифрованное послание утром и оно, как ни странно, органично дополняло стопку прочих с шестью датами начала войны.
* * *
(ночь с 17.06. на 18.06.1941г.)
Перед Жанисом Карловичем Фолманисом стояла фотография, неумело приклеенная на плотный картон, дабы выдерживала долгие путешествия, — на ней была запечатлена вся его семья. Глядя своими ласковыми, зелёно-голубыми глазами, цвет которых напоминал глубины Рижского залива, ему улыбалась товарищ Луиза. Рядом с ней он, дон Жан Грива, и его приёмные дети — Алехандро и маленькая нинья Кармен, а за ними уголок дома, далеко, на другом конце света, который отсюда казался ему ещё более далёким и почти нереальным. Он сидел перед фотографией, бодрствующий, прикованный к этой злосчастной и всё же родной земле, и видел перед собой другие картины, от которых не мог спать, потому что они оживали, стоило ему прикрыть глаза, и наводили на размышления о бессмысленности окружающего мира, в котором человек сам себе разжёг адовы огни. На мгновенье он задремал с открытыми глазами. Глядя на фотографию, он напрягся от желания унести её с собой в сон. Но она, сразу же обретя зыбкость, стала удаляться от него и без него отправилась в путь по берегу, которым и ему хотелось пройти. Фотография постепенно исчезла в дали, а перед ним опять ожили мучавшие его картины. Они следовали одна за другой. Война, Испания, плен, Франция, помощь Красного креста, священник с крестом и монетой и освобождение.
Звонок дверного колокольчика побудил его встрепенуться. Жанис гостей не ждал и поначалу этот звонок насторожил его. Он выглянул во двор, приставив ладони к стеклу, чтобы хоть как-то рассмотреть место. Фонарь освещал одинокую улицу, на которой стоял пикап с пианино или загруженный чем-то подобным. Привыкший к чёрным цветам авто, Фолманис с удивлением отметил, что бежевый цвет в ночи ничего плохого принести не сможет — пошёл открывать дверь.
— Буэнос ночес, дон Грива, — произнёс незнакомец.
Сбитый с толку Фолманис так же ответил на приветствие по-испански.
— Если вы отвыкли от иберийской речи, то можно перейти на любой вам удобный язык, — продолжал говорить он, стоя в дверях, опираясь на огромный чемодан чуть ли не с него ростом.
— Только не французский, проходите.
Незнакомец кивнул и стал закатывать чемодан. После нескольких неудачных попыток, он попросил помощи:
— Это невозможно! Помогите занести ваши подарки.
Фолманис попытался помочь и выругался. Чемодан был просто неподъёмным.
— Что там у вас? — спросил он.
— В основном, херес из Малаги.
— Не может быть!
— Ещё как может, — произнёс незнакомец, когда вдвоём, словно бабушкин спальный сундук, они вместе занесли багаж за боковые ручки.
Гость распаковал верхнее отделение чемодана, достал ящик, поставил на стол, после чего вынул крупного размера аккумулятор и подсоединил питание к ящику.
— Извините, я не представился, но тому есть объяснение. Наш общий друг прислал вам необычное письмо.
После этих слов он щёлкнул тумблер и спустя некоторое время, пока лампы приходили в рабочий режим, нажал на кнопку, вверху ящика. Из динамика раздался знакомый голос священника.
'Здравствуй, друг. Думаю, я имею право рассказать о судьбе Алехандро. Весной этого года он участвовал в покушении на Франко и был схвачен. Суда как такового не было и власти даже не приняли во внимание, что мальчик несовершеннолетний. Двадцать восьмого мая его перевели в особую тюрьму, и я смог навестить его там. Сначала зачитаю его слова, которое он просил передать для тебя, так как ему было отказано в пере и бумаге. Ты знаешь, что я никогда не жаловался на память и вскоре записал их, чтобы отправить. Но судя по сложившимся обстоятельствам, письмо не скоро дойдёт до тебя, и, уповая на Господа, мы нашли выход. Не только в CEDA (Испанская конфедерация независимых правых), а даже в Ватикане поговаривают, что в двадцатых числах июня, Антихрист обратит свой взор на Восток и к этим разговорам стоит прислушаться. Готовься, наш бой продолжается. А теперь слушай:
'Дорогой отец, меня приговорили к смерти. Что теперь делать? Подать просьбу о помиловании? Я не строю иллюзий на этот счёт. Надежда слишком слабая, чтобы за неё цепляться. Буду надеяться на Господа и ждать. В голове у меня сумбур. Проносятся мысли. Разные. Хорошие и не очень. Но мне хочется, чтобы ты знал, что это за мысли: безумно хочется жить, и в тот же момент я осознаю, что готов умереть за свои убеждения. Прими мою вечную благодарность за полную огромного и постоянного счастья жизнь, которую я прожил благодаря вам обоим, и силу моей любви к вам. Я знаю, что Луиза и ты мои приёмные родители, но других я не знал. Больше об этом ничего говорить не буду. Есть вещи настолько великие, прекрасные и священные, что попытка говорить о них может только испортить их. Сегодня утром мне объявили, что казнь назначена на десять часов. Должен сознаться, что всё это время я не терял надежды. Смерть уже близка, но столько ещё нужно сказать вам. При жизни я делал то, что считал своим долгом, и делал это с радостью в сердце, как до этого делал мой отец. Хоть республика пала, но у нас до сих пор идёт война, и я паду, как пали другие. Теперь наступил мой черёд. Должен признаться, что нелегко оставаться спокойным, когда тебе всего четырнадцать и жизнь отмеряет последние мгновенья. Можете быть уверены, моя совесть чиста. Каталония станет свободной, враг не пройдёт!'
Вместе с тремя приговорёнными к казни его должны были расстрелять во дворике тюрьмы, — продолжал говорить священник. — Я передал Алехандро свежую сорочку, заботливо предоставленную одной сеньорой, и совершил таинства. Потом его вывели. Начальник тюрьмы и врач присутствовали при этом. Перед выстрелами он сказал, что ему не жалко умереть за такую страну, так как она прекрасна. Солдаты дали залп и ушли, а я с врачом подошёл к телам. Ты знаешь, что за деньги можно многое сделать, а за много золота почти всё. Оказывается, эти кровавые фокусы, которые так часто показывают в кинотеатрах, можно воплощать и в жизни. Я забрал Алехандро и теперь он живёт в доме одной сеньориты вместе с Кармен. Мы все, твои друзья, собрали для тебя несколько вещей, и наш друг согласился переправить их тебе. Мы доверяем ему свои жизни, и ты тоже можешь довериться ему. Да хранит тебя Господь, дон Жан Грива'.
