В первом часу ночи, когда уже закончились споры и диалог протекал только в утвердительных словах речи, незнакомец поблагодарил за гостеприимство, попрощался и вышел. А Фолманис поставил на стол ещё одну фотографию, в которой можно было узнать сеньориту Вишенку и падре, с необычным крестом на груди. Рано утром ему предстоял долгий путь в Таураге.
5. 'Киев бомбили и нам объявили'.
Странный шум, источник которого мне не удалось определить, разбудил меня. Я не мог понять, не мог отыскать, хотя чувствовал, что он где-то рядом. Я лежал, удобно развалившись на диване с закрытыми глазами, стараясь опознать шум. Ритмичный, с равномерными ударами, знакомый и незнакомый одновременно. Я улыбнулся, я только что слушал своё сердцебиение, отзывающееся в ушах. Я слышал его и раньше, но никогда оно не было таким громким и уверенным, отбивая факт моей жизни сколько-то раз в минуту. Я вспомнил, как подобное чувство посетило меня много лет назад. Открыв глаза, я уставился в белый потолок. Слава богу, не крышка реаниматора. Возможно, оттого, что день предстоял знойный, чувства тоже постепенно накалялись. Высокие, от пола до потолка окна, были открыты в ухоженный сад. В Кабинете царил полумрак, но за стенами санатория уже начинало сиять солнце. Сам предутренний свет, казалось, начинал дышать жаром; яркий и вместе с тем слегка приглушенный, он словно просачивался сквозь стеклопакет. В начинающем сверкающем мареве не чувствовалось ни малейшего движения воздуха, листья деревьев застыли в полной неподвижности. Внизу, где лестница спускалось к озеру, каждый листок ярко сверкал на фоне расцветающего неба. Трава отливала неправдоподобной изумрудной зеленью. Внезапно прилетевший ворон, вдруг нарушил незыблемый покой омертвевшего утра.
— Привет, вестник войны, — сказал ему я. — Не надо каркать, я знаю, что уже началось. Дай ещё насладиться минутой мира.
Словно вняв моей просьбе, ворон опустил голову и вспорхнул, разносить страшную весть. Уже где-то там, далеко на Западе, в глубинах огромных территорий зарождалось движение тьмы. До поры до времени она как саранча осторожно набирала силу, скапливалась, концентрировалась у самой границы, упираясь в неё как в невидимую преграду, готовая вот-вот перехлестнуть через край, чтобы пожрать всё вокруг. Разорить дома и поля, умертвить всё живое и двинуться дальше.
Теперь пора. Я прикрыл окно и замер, чтобы дать выход внутреннему душевному подъёму. Приближалось время начала отсчёта. Циферблат часов жил своей механической жизнью: стрелки бесшумно совершали обороты, разжималась пружина, колебался маятник, двигались шестерни. Оставались считанные секунды, и я нажал на браслет.
'Корабль, пожалуйста, транспорт и амуниция по варианту 6-4, две санитарных сумки'.
Прямо на мне появился комбинезон, ботинки, портупея, вооружение, боеприпасы. Рядом со мной манипулятор переместил внедорожник 'бантик' с сумками. Автобус с прицепом был оставлен на точке перемещения у брошенного хутора Пятраса в полутора милях от границы ещё вчера, так что предстояло действовать налегке.
Пару минут назад последний снаряд снёс турники на спортивном городке, а поднятая в небо пыль всё ещё продолжала оседать, как установившееся на мгновенье тишина вновь взорвалась треском. На этот раз остатки крыши одноэтажной казармы буквально сложилась вовнутрь, похоронив все надежды переживших обстрел бойцов. В объятой до этого пламенем конюшне уже не слышан душераздирающий хрип лошадей, и лишь бешеный лай пограничного пса, пытающегося разбудить мёртвого хозяина, разрывал округу. Дым и огонь повсюду. Горела даже земля. На том месте, где стояла полуторка и запасы топлива — широкая чёрная воронка. Смятая взрывом машина лежала на боку, и вытекающий бензин занимался пламенем, щедро отдавая чёрные как сажа клубы дыма. Минуту-другую и полыхнут развалины казармы. Наверно, подобная картина сейчас во многих местах. Горечь утрат, боль, разруха и новая смерть каждый вздох. Война.
Оставив машину под деревом, я со всех сил побежал к нужному мне месту. На Юго-Западе от заставы ещё были слышны выстрелы, но амплитуда стремилась к затуханию. За прошедшие пару дней, когда спутник сканировал здесь местность, природа не внесла особых корректировок, так что приметные холмики, деревца, русло ручейка угадывались сходу. Вот только никаких пограничников я не обнаружил, зато заметил валявшийся на бугорке кирпич.
'Хоть что-то' — подумал я, присаживаясь возле приметного знака и освобождая плечи от изрядно нагруженной боеприпасами поняги.
Сгорнув прошлогоднюю хвою, я обнаружил петельку брезентовой подстилки и, потянув за неё, вскрыл неглубокую ячейку с врытым в землю пулемётным станком. Стоило предположить, раз Васильев подготовил по моей просьбе укрытие, то и минное поле в наличии. В подтверждение этому я вскоре обнаружил до поры до времени покоящийся под газетой знакомый каждому сапёру приборчик. Выложив керамические прозрачные пластины, я с силой воткнул два куска в пазы с защёлками. Получился выпуклый щиток. Выстрел из серьёзного оружия или ПТР, конечно, его собьёт, законы физики не отменить. Остаётся надежда, что подобного вооружения у противника с собой нет, а без сапёрной роты тут не только бронемашина, ни одна пушка не проедет. Что же касается обычных винтовочных калибров, то в ближайший час, подобные пули для него, как горох из трубки. Чуть в стороне я облагородил ещё одно место, это будет запасная позиция. Там пристроился 'томпсон' с подсумками и две ручные гранаты. Тыл и фланги прикрывали разбросанные противопехотные мины. Так себе прикрытие, но лучше чем без него. Вроде, ничего не забыл. Осталось лишь накинуть лохматую накидку поверх себя, проверить подрывную машинку и ждать.
Итак, противник. Пехотный взвод. Смутные, мышиного цвета силуэты пяти-шести человек, пробирающихся к старой, тщательно отрытой и укреплённой брёвнами пулемётной траншее. К сожалению, пустой. Выполнены ли все мои просьбы в письме или нет, сейчас уже поздно строить предположения. Через прицел мне видны лишь силуэты, но не трудно представить всё остальное — узнаваемый фельдграу, нашивки на кителях, каски, ремни, подсумки, противогазные коробки, хмурые лица и урчащие желудки, прочные подковы на сапогах и решительные взгляды — ведь они уверены, что защитников уже не осталось. Немцы давно вдали от дома, и с каждым убийством человеческого в них всё меньше и меньше. Они думали о собственной шкуре и ещё немного о славе и великой миссии. Ещё не прозвучала речь Гёббельса, но пропагандисты ни первый день втолковывали 'о спасении Европы от заговора евреев, большевиков, демократов и прочих реакционеров'. Кого же я вижу перед собой? Серые души, в злобном одиночестве, идущие добивать поверженного русского солдата.
Есть вещи, которые не предлагают в магазинах, где полно всякой всячины. Их не обещают бесплатно политики, на волне всеобщего обожания или ненависти. Их не дарят в детстве на день рождения и их не находят в отрытых кладах. Они настолько эфемерны, что не поддаются исследованиям. Эти вещи проявляются сами по себе: после тёплых родительских слов, после помощи друга, поцелуя любимой, волнующих событий, по воле души. Иногда о них можно просить. И круг просящих настолько мал, что умещается в одном слове — Мать. Именно с большой прописной буквы, так как это и Родина-мать, и мать-Земля и та, кто дала тебе жизнь. И просит она один раз, но основательно. Это необходимое самопожертвование. Это долг мужчин перед жизнью. Закрыв глаза, я подумал на несколько секунд о тех, кто, так или иначе, уже выполнил свой долг. Подумал о забытых мелочах, не имеющих никакого значения и лежащих в глубине моей памяти. Подумал, что наверно, всё же тоскую по старому дому и смирился с новым. Когда я открыл глаза, утренний свет очистил душевные тревоги и воспоминания. Впереди только цели. С ясной головой я осмотрел вокруг себя и дал команду 'Помощнику' отслеживать живые организмы. Враги приближались. Рядом с 'ЛАДом' лежали осколочные гранаты и солидный запас коробов с патронами. На поясе верный кольт и не пригодившиеся санитарные сумки у ног. Я прижал палец к спусковому крючку и почувствовал себя ещё более могучим, более сильным, почти сверхчеловеком. Неизвестно откуда взявшаяся храбрость переполняла меня. Удовлетворённость от предстоящего боя чуть ли не заставляла меня подпрыгивать, жажда убийства была настолько громадной, что я готов был рвать врага на куски, словно дикий зверь. Я почувствовал, как вспотел всем телом за считанную минуту, и с моим зрением что-то произошло: мир изменился до ранее не виданных мне красок. Я мог видеть мельчайшие подробности и подмечать несоответствия, как, к примеру, притаившийся в кустах пулемётный расчёт. Отпустив стопор, я медленно перевёл ствол, тщательно совмещая мушку-целик. 'Триста семнадцать ярдов' — заботливо подсказал 'Помощник'. Это почти придел по расстоянию без спутника, который он может самостоятельно отслеживать и приблизительная граница эффективности пистолетного патрона. На огневой точке немцев наметилось шевеление. Видимо, уверены сволочи, что можно переместиться вперёд, так как после последнего артобстрела со стороны заставы не прозвучало ни единого выстрела, а дым лишь усиливался. Наконец короткими перебежками они двинулись, только вот миномётчики остались на месте. Замерли, лишь ветер покачивал ветки дерева, возле которого они залегли. Недалеко от них я рассмотрел лейтенанта с посыльными. Он внимательно осматривал в бинокль руины заставы и учебный полигон с тремя отрытыми ячейками. Заложенные фугасы пока реализовывать рано. Мои надежды, что немцы изменят установленный порядок и сбредутся в кучу в защищённом овражке, не оправдались. Что же медлят? Неужели не замечают такого удобного места? Наконец сообразили, вот только они до сих пор сохранили боевое построение, но я у них практически на фланге, так что работать пулемётом можно и даже нужно. К овражку они выйдут в любом случае, 'Помощник' просчитал тысячи вариантов и процент этой вероятности довольно высок. Так почему бы не поспособствовать?
Я нажал на спусковой крючок, щедро, пуль на двадцать раздавая на орехи пулемётному расчёту, и сразу перевёл огонь на центр. Эхо откинулось в болотах и роще. Перепуганные птицы, ещё не отошедшие от разрывов снарядов, вспорхнули и потонули в оглушительном шуме ответных выстрелов. Сначала это были отдельные хлопки карабинов, с последующим нарастающим темпом, потом подключились два пулемёта: с центра и дальнего фланга; и открыл пасть пятидесятимиллиметровый миномёт. Учебный полигон зажил отдельной жизнью. Некоторые пули взвизгивая, попадали в землю и рикошетили, другие поднимали фонтанчики у брустверов, а множество просто пролетало мимо, совершенно в стороне. Но вскоре свинец злобно забился об экран керамики, пролетая над головой, срезая ветки растений и взлохмачивая стволы рощи в непосредственной близости от меня. На длинные очереди я отвечал такой же. С той лишь разницей, что точность попадания у меня выходила запредельной, а звук оружия терялся на фоне громких, лязгающих выстрелов немцев. Про меткость я не зря отметил, так как при других обстоятельствах рассеивание на таких дистанциях было бы величиной очень существенной и, не имея таких замечательных помощников, результаты вышли бы иные. Хотя если подойти предвзято, пистолетный патрон и пулемёт под него хороши только на открытой местности и когда бой идёт глаза в глаза. Любая толстая ветка, не говоря о стволе дерева уже существенная помеха. Пять-семь минут боя и настало время вставить в приёмник очередную ленту, между прочим, третьего короба. Расход боеприпасов сумасшедший и если бы не толстостенный ствол из чудесной стали, им бы уже можно было разводить костёр, но сначала подготовленный подарок. Двадцать фунтов динамита со шрапнелью замаскированных под еловый пень и бутылкой с горючей смесью это гарантированный билет на тот свет в радиусе десятка шагов. Подобных пеньков, только с чуть меньшим зарядом и детонацией от растяжки тут ещё пяток. Судя по высвечиваемой карте, овражек приманил к себе 'героев'. Мне оставалось покрутить рукоятку, нажать на кнопку и надеяться на неповреждённый провод. Тряхнуло будь здоров, да и визуально динамит с горючкой взрывается весьма эпически. Сейчас мне противостояли два расчёта с пулемётами и чуть меньше тридцати солдат. Всё, что осталось от наступающего взвода из сорока девяти человек. Раненые и убитые записаны в одну колонку. Оставшиеся в ленте патроны я выпустил просто в сторону пулемётчиков и пока менял короб, ход боя кардинально изменился. Ушёл фактор внезапности и моей незаметности. Взрыв фугаса и крупные потери в рядах противника заставили их взяться за меня избирательно и с военной выдумкой.
С правого края четверо немцев ползком подбирались к линии обороны. На левом всё по-прежнему, но огонь с их стороны не позволял даже приподнять голову. Стреляли так часто, словно у них автоматические винтовки. Причём делали это группами поочерёдно и чертовски слаженно, позволяя маневрировать остальным. Пулемётчик вычислил моё местоположение и пока скупыми очередями стрижёт бруствер как косой, остальные перемещаются. Керамика держится. Слитный удар из шести-семи карабинов по центру лишь крошит её самый краешек, и только миномёт не даёт возможности переползти. Две мины разорвались позади меня, но что им мешает чуть-чуть поменять прицел? Ёлочки за спиной слабое прикрытие, тем более разброс в два десятка шагов обычное явление даже для идеальных условий стрельбы. Впрочем, уже позволяет: пущенная очередь наугад, просто в их сторону и нет больше миномётчика. Похоже, пора уходить. Как последний подарок, я бросил по направлению ползущей четвёрки гранату и неожиданно услышал два громких взрыва, в которых хлопок 'марка' просто утонул. Сработали пеньки, хорошо сработали. Удачно, ничего не скажешь.
Удача, как и горе не приходит одна. С подрывом зарядов смолк пулемёт немцев и неожиданно с той стороны застрочил наш ДП, поддержанный двумя стволами СВТ. Почитай, как три пулемёта. Ход боя снова резко сломался. По свистку немцы стали отходить, стараясь прихватить раненых. Дудки! Раз так, ещё повоюем.
— Васильев! — крикнул я, когда бой уже прекратился. — Здесь есть Васильев?
— Ты кто такой? — в ответ.
Стоя на холмике, я был прекрасно виден. Оставшийся без патронов 'ЛАД' уже как пару минут назад отдыхал на брезенте, и мне пришлось взмахнуть автоматом над головой. Ещё раз, позвав Васильева, я скорым шагом двинулся по направлению к пограничникам. Следы прошедшего боя появились внезапно: немецкий солдат так и не успел наложить жгут на простреленную ногу своему камраду и теперь они навсегда остались под ёлочкой вдвоём. Обходя их стороной, я что-то не смог вспомнить, когда стрелял в эту сторону, да и не до этого стало. Помощник сообщал о живом противнике в учебном окопе и шагов за двадцать до него, без всякого предложения сдаться, выпустил очередь в их сторону и швырнул последние две гранаты. Прямо как на тренировке симулятора. Пустой магазин в подсумок, новый в приёмник автомата и окоп вновь на прицеле.
— Ребята, последний раз спрашиваю, Васильев есть среди вас? Знаете где ваш командир?
