Время неумолимо шло к развязке. Я сорвал обёртку с леденца и положил под язык. Кисловато-сладкая слюна с привкусом сливы сразу заполнила рот. Есть мнение, что конфеты с кислинкой, подавляют возникающее беспокойство. Наверно, так оно и есть. По крайней мере, угостившиеся бойцы стали выглядеть чуточку раскованно и появление противника хоть и вызвало тревогу, но без эксцессов и повышенной суеты. Далеко за краем поля, где начинается крутой изгиб Юры, возникали поднимающиеся к небу выхлопные газы и звуки моторов. Они приближались, и земля начинала дрожать. С низким рычанием прошёл у берега Sonderkraftfahrzeug 251, именуемый по фирме производителя 'ганомагом'. Тяжелогружённый БТР неспешно перебирал гусеницами, взвихривал колёсами пыль и хищно озирался стволом пулемёта. Когда он растоптал молоденькие деревца, в двухстах шагах от минного поля, уже отчётливо были видны две человеческие фигуры, следовавшие за ним на мотоцикле. Ганомаг и мотоцикл то сходились, сливаясь вместе в окулярах бинокля, то просвет возникал между ними. Вдали показались основные силы противника. Нарастающий гул множества моторов, сливаясь в монотонный рёв с грохотом траков и сопутствующим шумом, создавал устрашающий фон.
Наконец, когда колонна оказалась в пределах первых мин, капитан дал отмашку, и младший сержант продублировал приказ по телефону артиллеристам. Две пушки выстрелили первыми, а вслед за ними открыли огонь орудия танка и броневиков. Боец, отвечающий за петарды, тут же нажал на кнопку взрывной машинки и из труб макетов вырвался слабенький огонёк с дымом.
Несмотря на подрыв бронетранспортёра и расстрел, двух немецких танков похоже, мы не были обнаружены. Это могло свидетельствовать лишь о том, что удар оказался для противника совершенно неожиданным, а дымовая завеса правильным решением. Тем с большей досадой воспринимался факт последующего промаха танкистов. Наводчики орудий были убеждены — и по праву — в том, что снаряды должны были поразить 'большие силуэты'. Вот тут и срабатывает такая штука, как боевой опыт. Прошедший через ни один бой уже нутром чувствует, с каким упреждением нужно наводить ствол. Ему нет нужды подсчитывать скорость мишени, боковой ветер и прочие поправки. Он интуитивно чувствует, куда и как. Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Момента внезапности — главного козыря любой засады — больше не существовало. Немцы были теперь начеку, тем более что они уже наверняка знали, каким оружием мы нанесли основной удар. Мины, коварное оружие любой войны. Вообще всё, что не видно глазу, по определению несёт в себе коварство. Но вот, кто-то из танкистов обратил внимание на замаскированные 'танки' и двинулся вперёд, ломая кусты и деревья по самой кромке берега, совершая выстрелы с коротких остановок. За ним последовал ещё один танк, забирая в сторону нашей засады, а бронетранспортёры попятились назад, под защиту толстой брони. Со второй или третьей минуты боя снаряды наших пушек стали уверенно достигать цели. Наконец удалось сбить гусеницу с Т4, того который угрожал осколочно-фугасными снарядами из своей короткой пушки, и заставили задымиться прикрывшего повреждённый танк троечку (Т3). Пару десятков выстрелов совершили миномётчики, ведя огонь по скоплению бронетранспортёров и не давая пехоте развернуться. Особого успеха от малого калибра ожидать не приходилось, но хоть что-то. Немцы тоже отвечали. Снаряды уже несколько раз рвались перед позициями, пролетали над головами, тяжело шлёпая по воздуху, словно крышки плохо заколоченных ящиков, и зарывались где-то позади, но ещё ни разу не было накрытия. В том-то и заключается прелесть столкновения идущих в атаку танков с макетами: нет смысла вести огонь по бронетехнике осколочным выстрелом. И пока реальная угроза — танки противника не поражены, заряжают бронебойный. Конечно, нескольким машинам была дана команда подавить ПТО, но к нашему счастью, сорокапятки действовали слажено. Семь танков, включая пару самоходок с зенитными автоматами, замерли на поле. Пыль и пороховой дым стлались низко над землёй. Лязгали затворы пушек, и казалось, что было слышно, как кто-то с силой бьёт молотом по фанере, с треском раскалывая её в щепы. Вот, выпущенный из орудия спонсона, снаряд рубанул под башню второй 'четвёрке', а тридцатисемимиллиметровая пушка, так ловко расправившаяся с БТРами, безуспешно пыталась поразить отступавшую 'тройку', пока череда невезения не закончилась. То ли стечение обстоятельств, то ли возрастающее мастерство наводчика, но очередной посланный снаряд совершенно случайно угодил в опорный каток. Башня поражённого танка развернулась, и выпущенная 50-мм болванка врезалась в наш броневик. БА-11 содрогнулся и больше не произвёл ни единого выстрела. Словно заговорённая, немецкая тройка после двух попаданий в неё из пушек снова выстрелила. Конец второму броневику. За неполную минуту он принял на себя три или четыре снаряда. Из распахнутой дверцы вырвался дымок, и вдруг детонировавший боекомплект превратил его в груду железа. Наконец и с нашей стороны удачный выстрел. Всё, кончились танки. Вырвавшиеся из огненного мешка немецкие солдаты спешно покидали бой. А на поле стоял шум от разрывов патронов в горящих бронированных коробках и стонов земли, когда рвались в укладке снаряды. Немецкая 'тройка' почти съехала в реку, и было видно, что из бокового люка пытался выбраться танкист. Его тело так и осталось там, облизываемое языками пламени. Пулемёты ещё некоторое время скупо постреливали, уничтожая выживших врагов, и по команде капитана прекратили огонь. Кладбище танков настолько заволокло дымом, что толком было и не разглядеть ничего. Жадно горел бензин, резина катков, канистры с маслом и куча всякой навешанной амуниции на броне пожиралось огнём и нещадно чадило. Скупой порыв ветра попытался слегка размыть страшный пейзаж войны, но по итогу только добавил огненных красок.
Чуть больше четверти часа минуло, как совсем близко от наших позиций, взметнулись высокие грибовидные фонтаны земли и стали медленно оседать, расползающиеся на фоне качающихся ветвей деревьев. В бой вступила лёгкая гаубичная батарея немцев. Два-три пристрелочных выстрела и фанерная армия перестала существовать, скрывшись в дыму и взвеси из веток, хвои, дёрна и прочих щепок. Снова наступило затишье и казалось, что роту оставили в покое, как рядом с позициями танка разорвался ещё один снаряд, но уже повышенного могущества и вслед за ним, прилетели его товарки. Связь с танком пропала и когда дым и пыль немного осела, можно было оценить нанесённый ущерб. Антенну срубило под самый корень, крышку ящика с инструментами сорвало, а стальной буксировочный трос стал напоминать дикобраза из-за выпущенных на свободу и теперь хаотично торчащих стальных проволок. Но хуже всего обстояло дело с гусеницами. Трак с левой стороны словно вспороли консервным ножом и попытка танкистов выйти из-под обстрела тут же и закончилась.
— Капитан! — крикнул я в рацию. — Нужно уходить.
И как в подтверждение моих слов, на наши позиции наползла тень самолёта. Обиделись немцы. Корректировщика выслали. Сдвоенная установка из крупнокалиберных браунингов до самолёта даже не доставала. Была бы с собой нормальная зенитка или на худой конец старый 'пом-пом', но их нет. В воздухе буквально завис 'Хеншель 126', которого будут называть 'костыль' или уже называют. Его ненавидели испанские республиканцы. Он всегда нёс за собой смерть. Вишенка как-то рассказывала мне, что когда в их квартал пришло известие о гибели шести ребят, то вдовы собрали сундучок серебряных песет и отдали одному уважаемому человеку. Голову немецкого лётчика-добровольца тот привёз через месяц. Именно пилот 'Хеншеля' корректировал огонь в тот день, когда погиб республиканский отряд. К слову, сундучок с песетами он так же вернул, оставив себе единственную монету. Вот такая была история, и едва Помощник опознал самолет, как я вспомнил про неё. От нашей маскировки уже мало что осталось и одна надежда, что корректировщик летает в очках, и забрызгал их маслом. Пока враг безлик и недосягаем, с ним можно воевать спокойно, если вообще это возможно: воевать спокойно. Но личный контакт мгновенно ставит невыносимые вопросы. И этот немец в воздухе, которого я даже представить не могу, отчего то этот вопрос поставил. Он как тот алчный посредник между артиллеристами и нами. Те, непредсказуемы как погода. Бывает, громыхают издалека, налетают как градины с неба. А этот как бы ни при делах, подсказывает: левее, левее, дальше, дальше, как мерзкий подстрекатель. Я не мог слышать переговоров летчиков, а если бы услышал, то понял причину появления этого самолёта. Они искали оберста Тео Остеркампфа, героя легиона Кондор. Его вингман, лейтенант Берг сел на вынужденную, а оберст, вопреки всем рекомендациям полетел на свободную охоту (собирать победы) в одиночестве. И первый командир гешвадера 51 эскадры сейчас валялся посреди леса. Его разбитый самолёт и отыскал пилот с хеншеля. Он же и сообщил свои предположения, кто мог упокоить их любимого оберста. За полковника просили отомстить.
Тем временем немецкая артиллерия отработала по открытым ложным позициям роты, и едва наступило минутное затишье, как снова раздался сильный взрыв возле подбитого броневика. И если фугасы лёгкой гаубицы для спрятавшегося в траншее солдата, а тем более в блиндаже не представляют серьёзной проблемы, то всё, что свыше 105-мм уже смертельно неприятно, а в случае фугасными ракетами 280-мм, то пиши — пропало. Вот только здесь нет блиндажей , и правильно отрытых щелей. Только ячейки и подобие траншей, так как времени на всё не хватило. И даже КПУ капитана не факт, что выдержит.
— Капитан! — крикнул я в рацию. — Задание выполнено, уводи роту. Немцам и пяти минут не потребуется, чтобы навести орудия большого калибра на вас.
— Трус! — сообщает толи мне, толи куда-то в сторону капитан.
Он знает, что выхода из ловушки без выполнения полученного приказа нет, и наверно, ненавидит эту ситуацию, когда не остаётся возможности для манёвра. А ещё он знает, что фронт дивизии ненормально растянут и сейчас он выигрывает пару часов, так необходимых командованию армии. Пару часов, чтобы дальнобойная артиллерия успела покинуть свои позиции и отойти вглубь обороны. Этот долбанный брошенный жребий самопожертвования, и он верит в его неотвратимость. Понимает ли он, что уже совершил невозможное? Или он думает, что раз удалось сейчас, то и в следующий раз получится? Да нихрена он не понимает.
— Дай рацию политруку! — крикнул я.
Но, похоже, меня просто игнорировали. Хорошо, если уж Магомет может подойти, то я и подавно. Оставив гарнитуру на сидении 'бантика', я окликнул своих бойцов:
— Пётр, Иван. Живо в машину. Дуйте к тягачу. Пусть грузовики отъедут на тысячу ярд... на полкилометра по дороге к шоссе и маскируйтесь, как только можете. Танкистов с собой. Хрен с ним с этим танком, гусеницу за пять минут не поправить.
Отдав распоряжения, я бегом припустил к командному пункту капитана. Оставалось каких-то тридцать-сорок шагов, как Помощник объявил смертельную угрозу. А с неба уже слышался свист. Как там говорят: своего снаряда не услышишь, увы! Просто рассказать об этом некому.
Достав папиросу из красивого серебряного портсигара, командир роты присел на оторванное взрывом колесо от броневика. Как оно сюда долетело с позиций, он не представлял. На мгновенье капитан посмотрел вверх. В небе сизая тяжёлая туча обнимала рядный диск солнца. Над верхушками елей жадно чадил чёрный столб дыма, где недавно находилась позиция уродского танка. Круг выжженной травы, вырванное с корнем дерево и груда сломанных сучьев указывали, что совсем недавно здесь хозяйничала смерть. Безжизненная роща, опаленная разрывами. Всё обуглено и мертво. Чуть дальше все деревья вывернуты корнями вверх и лишь одна берёза, чудом уцелевшая, как и он, осталась на страже леса. Её кора с крапинками, штрихами и точками напоминала свёрнутые ленты телеграфа. Здесь вся история её жизни и теперь она оборвана на полуслове страшным осколком, расщепившим древесную плоть и застрявшим в стволе.
Перед лесом река, а вдоль неё поле и дорога, к которой немцы хотели пройти, а хрен вам. Раньше, он с трудом заставлял себя глядеть на неё, теперь ничего, привык. Воздух буквально дрожал от всё ещё оседающей пыли. На изгибе дороги полегла почти вся его сводная рота. И политрук, и лейтенанты, и сержанты, и бойцы. Он единственный, как ему представлялось, кто остался целым, с осколком горечи в груди. И с рёвом, по-звериному, ему так захотелось закричать, чтоб мир это злой и жестокий разлетелся бы вдребезги, и к людям обиженным правда б явилась. Чтоб всё стихшее в нём, всё слежавшееся, всё отболевшее, — вдруг бы вышло наружу с этим отчаянным криком, вызволяя из пут душу. 'В бою надо думать, — учил он младших командиров. — Бой — это как задачки по физике, где константа, вроде и не константа, так как постоянно меняется. И надо её решать каждый момент заново'. Увы, самому-то подумать и не пришлось. Закрутило, завертело, но поделать ничего с собой не смог. Так казалось тогда; а сейчас? Может и надо было послушать того ленинградца? 'Где он сейчас: на небе или в аду? На том месте, где он, что-то кричал ему теперь несколько огромных воронок'. Унизительно и обидно чувствовал себя капитан. Ответить-то немцам нечем. Молчат наши гаубицы, не подают голоса в контрбатарейной перекличке. Не рыхлят позиции, не рвут германскую плоть на куски советские снаряды. Ещё сегодня он твёрдо был уверен, что немец слабее во всём, а сейчас и не знал, как ответить на сей вопрос, спроси его кто. К своему сожалению, он всех и всё понимал. А понять, это почти наполовину простить. Докурив, Бодров бросил окурок и вновь пошёл осматривать наспех откопанные и теперь перепаханные взрывами ячейки. Вдруг, ещё кто выжил. Вроде земля пошевелись.
* * *
Я многое людям прощаю. На войне, такое, вроде бы ни к чему и надо бы избавиться от этого недостатка, но отчего-то не тороплюсь этого делать. Я знаю, что у каждого своя правда, и не всегда мои рассуждения и поступки правильны. Но что меня стало пугать, так это то, что с каждым часом я становился всё равнодушнее к стонам раненых, а потери стали восприниматься с обыденностью. Вот от этого желательно избавиться. А потому, назад. Ни прошлого, ни будущего сейчас для меня не должно существовать — только настоящее. Пусть чересчур жестокое, зато вечное настоящие, в котором я оказался.
Деревья по дороге вырастали с каждой секундой, и в моё онемевшее сердце постепенно возвращалось тепло. То могучее и незначимое мне чувство, сдвигая и руша всё то, что сгустками скопилось в венах, спеклось и застыло, как уже пережитое. Новый танк шустро перебирал траками, вдавливая податливый грунт, и оставлял позади себя характерные следы. Урча, словно соревнуясь между собой, девять цилиндров двигателя чётко отбивали свой такт, а выхлопные трубы извергали переработанную в моторе пищу. Я уже видел замаскированные ветками грузовики и корму тягача, с выступающими из-под брезента ящиками.
Общение у нас заняло не больше минуты. Пограничники были отправлены к окопам, а командирам машин я ставил задачи, но у нас не было полного взаимопонимания. Ментальная закладка на самоотверженность работала совсем не так, как мне изначально представлялось. Бойцы были подобно огню, а рядом с ними бочка с порохом, до которой, несмотря ни на что они желали добраться. Я знал, как нам быть и что нам делать, но прошедшие через Корабль красноармейцы ждали совсем не этого. Люди, пережившие первый бой и победившие в нём — меняются. Тактическая перегруппировка для них означала только одно — неоправданное отступление. Что почувствует солдат, когда поле боя нужно оставить врагу, где он только что вырвал победу, оплатив своей кровью? Да ничего хорошего. Они думали, что с новым танком мы рванём назад, на позиции и вновь всыплем немчуре по самую маковку. И когда наслоение гнева и несправедливости вот-вот должно было замениться яростью, мои слова прозвучали наперекор, как оборванная на самом интересном месте кинолента:
