— Нет больше позиций, — просто ответил я. — И наша задача не погибнуть с доблестью, а предоставить такую возможность врагу.
Некоторое время было тихо и спокойно, а затем, в тишине стал слышен отдалённый рокот трактора. Гул нарастал с каждой минутой. Тяжело пыхтя в полумили от нас, показалась колонна. Прикрывавшие Таураге гаубицы-пушки МЛ20 отходили по дороге на Шауляй. Не случись нас и роты капитана, колонну расстреляли бы походя. Прямо с того самого места, где сейчас стояли мы. А так, израсходовав весь боезапас, артиллеристы уходили с чувством выполненного долга живыми. И сейчас слышалось тяжёлое дыхание людей за спиной и лязг гусениц впереди. Отнятый у смерти час там, два часа здесь, возможно, завтра в эту копилку добавят пару часов и эти орудия.
Вскоре примчался Пётр. Помимо гаубиц, немцы опробовали на нас фугасные ракеты 280-мм. Если сейчас посмотреть на поле боя сверху, то создавалось впечатление, что огромная мясорубка пропустила через себя поляну, лес, часть дороги и извергла безжизненный пейзаж, наполненный обгоревшими головешками, щепками, сожжённой техникой и людьми. Так что эту часть доклада я прослушал, не особо вдаваясь в подробности. Капитан на месте, бродит по окопам как сам не свой. Пережившие артналёт красноармейцы пытаются отыскать выживших товарищей и сложить убитых. Старшина составляет списки. Кто-то выбрался самостоятельно, но общие потери огромны. Фактически, роты больше нет. Легко отделались попрятавшиеся миномётчики и артиллеристы с младшим лейтенантом. Хотя от орудий один металлолом, но заставивший расчёты выкопать открытую щель их командир сохранил взводу жизни. Ваня оказывает первую помощь, но этого недостаточно, контуженых и получивших ранения нужно срочно везти в госпиталь. На обозной повозке далеко не уедут, каждая минута дорога, а на конных орудийных парках только выстрелы возить.
— У нас транспорт, — закончил свой доклад Пётр.
Вот и пришла пора расставания.
— Петя, приказ немного меняется. Сгружайте ящики со снарядами с тягача. Чувствую, мы его уже не увидим. Танкисты сейчас спустят на землю мой мотоцикл, навешают сетки на броню и закрепят с десяток пеналов по бокам и спереди. Все патроны от 'крупняка' в грузовики, прямо под ноги пулемётчикам. Патроны тридцатого калибра(.30-06) в танк. Они никуда больше не подойдут, как к этим пулемётам. В освободившийся транспорт положите раненых и дуйте в Кельме. На выезде, по дороге увидите хутор с прудом. На крыше дома флюгер резной, проехать мимо и не заметить невозможно. Передайте хозяину привет от Линити и ожидайте меня. Дед с прибабахом, поэтому ни одного лишнего слова и на все вопросы — общаться не велено и точка! Оттуда вместе поедем в Шауляй, прямо на аэродром. Капитану скажите, что по радиосвязи его роте получен приказ сопровождать колонну с гаубицами-пушками в качестве прикрытия. Я сейчас приказ на вас подготовлю и до встречи.
— А вы куда?
— Обратно в Таураге. Есть незаконченное дело.
— Может, мы с вами?
— В следующий раз Петя. Война только началась.
* * *
Люди редко идут в бой умирать. Они думают о жизни и как ловчее перехитрить костлявую с косой. Но некоторым этого не достаточно и они устраивают с ней игры. Вокзал в городе был почти начисто разбит артиллерией. Хоть германское командование и планировало захватить железнодорожную ветку целой, но два шальных снаряда сделали своё дело. От навеса перрона остались одни металлические лохмотья. Станционные кассы были превращены в бесформенную груду жести, стекла и кирпичных обломков. Две зияющие воронки, как кляксы на новой промокашке расплылись пятнами, дымили и заражали воздух настороженностью и обречённостью. Раненого осколком машиниста паровозной бригады, помощник и кочегар на руках принесли врачам. С надеждой ожидая конца операции у разрушенного приёмного покоя, они бросали скупые упрёки друг другу: сходили, называется, посмотрели.
Госпиталь в Таураге эвакуироваться не успел. Ни в той истории, о которой я немного знал, ни в этой. Здесь ещё не случилось полного окружения города и мне удалось проскочить предместье, остановившись напротив баррикады, возводимой милиционерами и пожарной бригадой. Перегородившая улицу повозка огнеборцев выступала основой, а вокруг неё и сверху складывали различные предметы, начиная от мебели и заканчивая несгораемым шкафом. Пехоту эта фортификация задержит, но даже БТР преодолеет её без каких-либо последствий, не говоря о лёгком танке. В городе шёл бой вокруг очагов сопротивления и единого фронта уже не существовало. За немцами был починенный ими мост, железнодорожный вокзал, западная и южная часть. Центр и восточная часть ещё оборонялась, хотя силы противника уже концентрировались напротив дома Абрамовичей (тех самых). Судя по всему, развязка должна была наступить в самое ближайшее время.
— Здравствуйте. Кто старший? — спросил я, вылезая из кабины тягача, поправляя кепку.
На мой вопрос обернулось несколько человек в форме и, не говоря ни слова, продолжили передвигать сейф.
Наконец, когда несгораемый шкаф удалось завалить набок, ко мне подошёл милиционер.
— Я за него. Сильвестров Иван Фёдорович.
— А где все люди?
— Помочь хочешь? — зло спросил милиционер.
Оценив предстоящий объём работ, от ответа я воздержался.
— Мне бы отметку поставить, — протягивая путевой лист, — что машину для ваших приняли. Дальше уже сами разбирайтесь.
— Какая к чертям отметка? Не видишь, что творится? — вспылил Сильверстов.
— Вижу, только отметку всё равно поставьте.
— Давай сюда, — протягивая руку, приказал Иван Фёдорович и тут же отдал путевой лист кому-то из своих.
— А почему не выполнили распоряжение об эвакуации и где семьи милиционеров? — спросил я, забирая документы.
— Не было приказа.
В принципе, можно было сдать тягачом назад и с небольшого разгона разбить баррикаду и мчать к госпиталю, но ведь перебьют же их. Даже если в плен попадут, как это случилось с Воробьёвым в Бресте. От отдела милиции до госпиталя шагов двести, даже меньше. Значит, запасной вариант. Эх! Стёпа, были у меня на тебя планы.
— Иван Фёдорович, — сказал я. — А зачем тогда машину из управления прислали? Хорошо, что вы ворота уже сняли, я сейчас задом сдам в ваш двор и побегу в госпиталь. Вы уж разбудите шофёра, — стукнув по кабине — а то госпитальный куда-то подевался, санитарка выехать не может. Да поторопитесь, грузите семьи сотрудников и сами. Слышал, начальник смены говорил, вас в Шавли ждут.
— А приказ?
— Кто мне приказ в лапы даст? Неделя, как на работу устроился. Меня начгар в законный выходной выдернул ни свет ни заря. Выручай, говорит. По двойному тарифу! А мне оно надо?
Милиционер смерил меня взглядом. Шофёр как шофёр. Руки чёрные, залапанное солдатское галифе, не иначе после службы остались или на барахолке купил. Сапоги оттуда же, сумка через плечо, как у почтальона, кепка на самые глаза, но рожа всё равно хитрая, как бы не спёр чего. Действительно, такому много не доверишь. Однако не поленился и заглянул в кабину, фыркнув от спиртового амбре.
— Без приказа нельзя, — отрезал милиционер.
Я поправил набитый сидор под Стёпеной головой. Вытащенный из перевёрнутого грузовика перед въездом в город водитель начал приходить в себя, но ему даже внушать ничего не надо было сверх нужного. Он и так хорошо помнил, как выпил и рассчитывал с утра быть в норме, но события 22 июня поломали весь режим.
— Дело ваше, — раздражённо ответил я. — Меня просили грузовик перегнать. Вот он, получайте, даже глушить двигатель не стану. Стёпку только водой окатите, а то он после вчерашнего ещё не отошёл. Как загрузите людей, пустите вдоль улицы ракутницу красного цвета, ну а я опосля за вами. Ракутница хоть есть? А то мне выдали перед выездом.
— Ракетницу, а не ракутницу, деревня. Давай сюда.
Не обращая внимания на замечание, я расстался с сигнальным пистолетом, и как только брезентовая кобура перешла в руки милиционера, попрощался:
— Будьте здоровы, — подмигнул я. — Мне ещё в госпиталь успеть. Где он тут у вас?
— Прямо, — сказал Сильверстов, указывая рукой. — Всё время по улице прямо, но сейчас проще через сквер и налево у будки сапожника.
В это время шальной снаряд вспорол небо над Таураге. Немцы начали обстрел с подъехавшего бронепоезда. Не говоря, ни слова, я загнал фургон во двор, и выскочил из кабины.
Найти телефонный провод особого труда не составило. Стоило чуток отойти и осмотреться. Здесь ещё не практиковали подземных коммуникаций связи, и все провода пускали по верху. Помощник даже не потребовался, хватило простого набора телефониста из портфеля. Когда милиционеры собрались выносить стол из дежурки, внезапно зазвонил не работавший с раннего утра телефон. Ближайший к аппарату сержант поднял трубку и представился. Из динамика раздался хрип, и какой-то полковник срочно запросил Сильвестрова, спрашивая, какого (такого) ещё не выехали из города, когда машина к ним ушла час назад. Почему срываются планы и не окопались ли в рядах милиции враги? В конце монолога полковник пообещал всем тёпленькое место в холодных краях, согласно умственным способностям и ещё много чего. Едва Иван Фёдорович взял трубку в руку, то услышал только одно: 'Немедленно исполнять! В Шавли доложитесь по всей форме и со списками эвакуируемых не затягивайте'. Больше телефон не звонил, да и вообще не работал.
Сильвестров выглянул в окошко и подозвал самого молодого милиционера. У пятерых сотрудников в городе проживали жёны с детьми, остальные в общежитие, но оповестить требовалось всех.
* * *
Клавдия Геннадиевна, двадцатилетняя санитарка госпиталя, отметившая сегодня как минимум внеочередной день рождения, поливала на руки хирургу. Врач, чуть за пятьдесят, худощавый, жилистый, с невероятно длинными пальцами, в заляпанном кровью фартуке, щёточкой очищал ногти. Окно было завешано простынёй и внезапно поднявшийся со двора плотный, словно из молока дым, стал проникать в ординаторскую. Доктор выругался. Причём такими словами, словно рядом находились дети, и о нецензурных выражениях даже подумать было нельзя, но остро высказаться, выражая огорчение или журя небеса, заставляли обстоятельства. Клавдию всегда восхищал этот человек, который даже в невероятно сложной ситуации сохранял хладнокровие и не забывал о тактичности. Он следовал каким-то древним правилам поведения и заставлял других придерживаться их. 'Прискорбно, — говорил хирург Лалов. — День и так не задался, а теперь новая напасть. Клавдия Геннадиевна, голубушка, будьте любезны, известите Виктора Степановича, чтобы сегодня же заменил стекло. Право слово, эти сквозняки добавляют только лишние хлопоты'. Словно поддерживая какую-то игру, она уже привыкла говорить в подобном тоне, не замечая, как привычки врача становились её привычками.
'Всенепременно, Ромуальд Викентьевич, — отвечала она, поправляя на лице хирурга марлевую повязку. — Изволите по окончанию чаю? Последний пациент, судя по всему из Новгорода'.
'Отчего вы так решили, позвольте узнать?' — поинтересовался врач, вытирая руки полотенцем.
'Как же мне ваш родной говор не узнать? Вне всякого сомнения, новгородский. И друзья его, паровозники, оттуда же'.
Врач кивнул и задал вопрос об ассистенте. Ольга Фёдоровна уже ожидала в операционной.
Где-то совсем рядом прогремел взрыв. Доктор отправился оперировать, а санитарка, не скрывая своего любопытства, выглянула в окно. Дым уже рассеялся, но внизу произошли перемены: возле обвалившейся стены приёмного отделения стоял огромный фургон с нарисованным на крыше красным крестом в белом круге и возле него человек, который по всем правилам находиться там не мог. Он был обвешан с ног до головы разнообразным оружием, в ногах валялся необъятный мешок, куда бы поместились как минимум двое, а в руке лист бумаги. Вдруг он поднял голову, потряс на уровне своего лица листком и громко проорал:
— Клавдия Геннадиевна! Приказ! Срочная эвакуация. Всех в фургон.
Немцы вставали — медленно, тяжело, устало и нехотя. Надо надеяться, что бодрячки уже валяются где-то по близости или их несут в тыл. В бою нужно быть очень внимательным и не лезть сломя голову в пекло. Местность предо мною совершенно открытая и я иногда подгонял наиболее шустрых короткими очередями. Слева от госпиталя ещё слышалась ожесточённая стрельба. Там отстукивает чечётку смерти 'максим', поддерживаемый винтовочными залпами и противник, желая обойти этот непреступный дом перед площадью с тыла, натыкается на меня. По сигналу руки ефрейтора немцы бросились вперёд, чтобы забежать во двор дома. В этот момент я вновь открыл пулемётный огонь. Звук выстрелов 'ЛАДа' мало чем отличается от того же пистолета-пулемёта Дегтярёва, чуть глубже, что ли. И не так пугающе, как ДП или 'максим'. Но поражает так же надёжно, как эти отличные пулемёты. Какой-то фриц залёг у разбитой афишной тумбы и, похоже, засёк мою позицию. По его крику и направлению руки, солдаты стали стрелять по окну и мне пришлось немного сместиться в сторону. Пули ложились так густо, что высунуться стало совершенно невозможно. Тот небольшой угол, из-за которого мне удавалось держать кусок улицы под прицелом, наверно, сейчас превращался в самое опасное место в городе. Вот и пришло время мортиркам. Пять выстрелов и вроде всё стихло. Винтовку с насадкой в сторону и осмотреться. Мне даже выглядывать не нужно, из семерых впереди лишь пятеро подают слабые надежды на своё спасение. И то, если терпеливый хирург извлечёт крохотные, миллиметр в диаметре осколки, которых, при известном везении может набраться и дюжина и две. Пока немцы будут оттаскивать свои раненых, пару минут тишины вроде отвоевал. Свесившись через соседнее окно, я отметил про себя, что погрузка идёт. Не так быстро как хотелось, но идёт. Вставлять рукояти носилок в петли с непривычки совсем не лёгкое дело. Тут навык нужен, а какой он у мобилизованных в санитары паровозников? Ведь лежащий человек отнюдь не пушинка, а петли рассчитаны на три яруса. Пока не приловчишься, семь потов сойдёт. Глотнув из фляги, я выбросил почти пустую ленту и, вставив новую, вновь оказался у окна. К немцам подошло подкрепление и судя по перемещениям и грамотному выбору позиций — ветераны. Среди них выделялась пара, как своими габаритами, так и вооружением. Один высокий, широкоплечий с большим тяжёлым баллоном за спиной, а второй толстенький как колобок с пистолет-пулемётом Бергмана, прикрывавший первого. Их задача понятна и проста: добежать до стены, где в мёртвой зоне окажутся в безопасности и при удаче выжечь огнём моё окошко. Допускать такое развитие событий мне не хотелось.
Палец плавно нажал на спуск, и короткая очередь из нескольких пуль отправилась на охоту. Ускоренный сгораемым порохом, запрессованный в латунную оболочку крохотный кусочек свинца начал старт, проходя тот отмеренный срок, который ещё оставалось жить немцу. Солдат с огнемётом, по которому я вёл огонь, словно почувствовал, что что-то изменилось, и за мгновенье до своего конца посмотрел в мою сторону. Безалаберные с таким оружием не воюют, в огнемётчики отбирали особую категорию людей. Это сильные духом и плотью, опытные и расчётливые воины. Сквозь очки было не разглядеть его глаз, но я отчего-то решил, что они похожи на волчьи. На глаза зверя, привыкшего убивать. И мне показалось, что сея мучительную смерть, он и сам был готов к ней.
