— Ракетницу, а не ракутницу, деревня. Давай сюда.
Не обращая внимания на замечание, я расстался с сигнальным пистолетом, и как только брезентовая кобура перешла в руки милиционера, попрощался:
— Будьте здоровы, — подмигнул я. — Мне ещё в госпиталь успеть. Где он тут у вас?
— Прямо, — сказал Сильверстов, указывая рукой. — Всё время по улице прямо, но сейчас проще через сквер и налево у будки сапожника.
В это время шальной снаряд вспорол небо над Таураге. Немцы начали обстрел с подъехавшего бронепоезда. Не говоря, ни слова, я загнал фургон во двор, и выскочил из кабины.
Найти телефонный провод особого труда не составило. Стоило чуток отойти и осмотреться. Здесь ещё не практиковали подземных коммуникаций связи, и все провода пускали по верху. Помощник даже не потребовался, хватило простого набора телефониста из портфеля. Когда милиционеры собрались выносить стол из дежурки, внезапно зазвонил не работавший с раннего утра телефон. Ближайший к аппарату сержант поднял трубку и представился. Из динамика раздался хрип, и какой-то полковник срочно запросил Сильвестрова, спрашивая, какого (такого) ещё не выехали из города, когда машина к ним ушла час назад. Почему срываются планы и не окопались ли в рядах милиции враги? В конце монолога полковник пообещал всем тёпленькое место в холодных краях, согласно умственным способностям и ещё много чего. Едва Иван Фёдорович взял трубку в руку, то услышал только одно: 'Немедленно исполнять! В Шавли доложитесь по всей форме и со списками эвакуируемых не затягивайте'. Больше телефон не звонил, да и вообще не работал.
Сильвестров выглянул в окошко и подозвал самого молодого милиционера. У пятерых сотрудников в городе проживали жёны с детьми, остальные в общежитие, но оповестить требовалось всех.
* * *
Клавдия Геннадиевна, двадцатилетняя санитарка госпиталя, отметившая сегодня как минимум внеочередной день рождения, поливала на руки хирургу. Врач, чуть за пятьдесят, худощавый, жилистый, с невероятно длинными пальцами, в заляпанном кровью фартуке, щёточкой очищал ногти. Окно было завешано простынёй и внезапно поднявшийся со двора плотный, словно из молока дым, стал проникать в ординаторскую. Доктор выругался. Причём такими словами, словно рядом находились дети, и о нецензурных выражениях даже подумать было нельзя, но остро высказаться, выражая огорчение или журя небеса, заставляли обстоятельства. Клавдию всегда восхищал этот человек, который даже в невероятно сложной ситуации сохранял хладнокровие и не забывал о тактичности. Он следовал каким-то древним правилам поведения и заставлял других придерживаться их. 'Прискорбно, — говорил хирург Лалов. — День и так не задался, а теперь новая напасть. Клавдия Геннадиевна, голубушка, будьте любезны, известите Виктора Степановича, чтобы сегодня же заменил стекло. Право слово, эти сквозняки добавляют только лишние хлопоты'. Словно поддерживая какую-то игру, она уже привыкла говорить в подобном тоне, не замечая, как привычки врача становились её привычками.
'Всенепременно, Ромуальд Викентьевич, — отвечала она, поправляя на лице хирурга марлевую повязку. — Изволите по окончанию чаю? Последний пациент, судя по всему из Новгорода'.
'Отчего вы так решили, позвольте узнать?' — поинтересовался врач, вытирая руки полотенцем.
'Как же мне ваш родной говор не узнать? Вне всякого сомнения, новгородский. И друзья его, паровозники, оттуда же'.
Врач кивнул и задал вопрос об ассистенте. Ольга Фёдоровна уже ожидала в операционной.
Где-то совсем рядом прогремел взрыв. Доктор отправился оперировать, а санитарка, не скрывая своего любопытства, выглянула в окно. Дым уже рассеялся, но внизу произошли перемены: возле обвалившейся стены приёмного отделения стоял огромный фургон с нарисованным на крыше красным крестом в белом круге и возле него человек, который по всем правилам находиться там не мог. Он был обвешан с ног до головы разнообразным оружием, в ногах валялся необъятный мешок, куда бы поместились как минимум двое, а в руке лист бумаги. Вдруг он поднял голову, потряс на уровне своего лица листком и громко проорал:
— Клавдия Геннадиевна! Приказ! Срочная эвакуация. Всех в фургон.
Немцы вставали — медленно, тяжело, устало и нехотя. Надо надеяться, что бодрячки уже валяются где-то по близости или их несут в тыл. В бою нужно быть очень внимательным и не лезть сломя голову в пекло. Местность предо мною совершенно открытая и я иногда подгонял наиболее шустрых короткими очередями. Слева от госпиталя ещё слышалась ожесточённая стрельба. Там отстукивает чечётку смерти 'максим', поддерживаемый винтовочными залпами и противник, желая обойти этот непреступный дом перед площадью с тыла, натыкается на меня. По сигналу руки ефрейтора немцы бросились вперёд, чтобы забежать во двор дома. В этот момент я вновь открыл пулемётный огонь. Звук выстрелов 'ЛАДа' мало чем отличается от того же пистолета-пулемёта Дегтярёва, чуть глубже, что ли. И не так пугающе, как ДП или 'максим'. Но поражает так же надёжно, как эти отличные пулемёты. Какой-то фриц залёг у разбитой афишной тумбы и, похоже, засёк мою позицию. По его крику и направлению руки, солдаты стали стрелять по окну и мне пришлось немного сместиться в сторону. Пули ложились так густо, что высунуться стало совершенно невозможно. Тот небольшой угол, из-за которого мне удавалось держать кусок улицы под прицелом, наверно, сейчас превращался в самое опасное место в городе. Вот и пришло время мортиркам. Пять выстрелов и вроде всё стихло. Винтовку с насадкой в сторону и осмотреться. Мне даже выглядывать не нужно, из семерых впереди лишь пятеро подают слабые надежды на своё спасение. И то, если терпеливый хирург извлечёт крохотные, миллиметр в диаметре осколки, которых, при известном везении может набраться и дюжина и две. Пока немцы будут оттаскивать свои раненых, пару минут тишины вроде отвоевал. Свесившись через соседнее окно, я отметил про себя, что погрузка идёт. Не так быстро как хотелось, но идёт. Вставлять рукояти носилок в петли с непривычки совсем не лёгкое дело. Тут навык нужен, а какой он у мобилизованных в санитары паровозников? Ведь лежащий человек отнюдь не пушинка, а петли рассчитаны на три яруса. Пока не приловчишься, семь потов сойдёт. Глотнув из фляги, я выбросил почти пустую ленту и, вставив новую, вновь оказался у окна. К немцам подошло подкрепление и судя по перемещениям и грамотному выбору позиций — ветераны. Среди них выделялась пара, как своими габаритами, так и вооружением. Один высокий, широкоплечий с большим тяжёлым баллоном за спиной, а второй толстенький как колобок с пистолет-пулемётом Бергмана, прикрывавший первого. Их задача понятна и проста: добежать до стены, где в мёртвой зоне окажутся в безопасности и при удаче выжечь огнём моё окошко. Допускать такое развитие событий мне не хотелось.
Палец плавно нажал на спуск, и короткая очередь из нескольких пуль отправилась на охоту. Ускоренный сгораемым порохом, запрессованный в латунную оболочку крохотный кусочек свинца начал старт, проходя тот отмеренный срок, который ещё оставалось жить немцу. Солдат с огнемётом, по которому я вёл огонь, словно почувствовал, что что-то изменилось, и за мгновенье до своего конца посмотрел в мою сторону. Безалаберные с таким оружием не воюют, в огнемётчики отбирали особую категорию людей. Это сильные духом и плотью, опытные и расчётливые воины. Сквозь очки было не разглядеть его глаз, но я отчего-то решил, что они похожи на волчьи. На глаза зверя, привыкшего убивать. И мне показалось, что сея мучительную смерть, он и сам был готов к ней.
Выглянув из-за отлива широкого окна госпиталя, я заметил ещё троих, сторожко пробирающихся вдоль стенки. Двое держали в руках гранаты, а третий, с карабином, страховал. Там, где находились палаты для слабо раненых, мелькнуло что-то в окошке и белёсый, эмалированный предмет полетел в немцев. Троица моментально растянулась на брусчатке, решив, что бросили гранату. Горшок ухнул на мостовую со звоном, как колокол, и покатился, дразня каждый раз непередаваемым звуком, когда ручка стукается о булыжник. Взбешённый гренадёр схватился за фарфоровый шарик гранаты и выдернул шнур. Поздно. Добротная очередь вспорола улицу, а немец так и замер с колотушкой в руке, повалившись набок. Граната не взорвалась, такое бывает и как я сегодня понял, совсем не редко. Уже парочка бракованных изделий подобных этой валяется где-то поблизости. Пока я размышлял о надёжности запалов и селитры, ещё один выскочил под моим прицелом, быстро-быстро перебирая ногами, вжав голову в плечи. Брызнувшая под ноги ему, пулемётная струя высекла искры, но не задела. Немец плюхнулся на пузо, и шустро стал перебирать конечностями, отползая в подворотню соседнего дома. Зря, гранаты есть и у меня. 'Марк' внешне похож на 'лимонку' и шестьдесят граммов тротила рвут чугунную рубашку на множество кусков. В замкнутом пространстве подворотни у бедолаги шансов нет, если только ангел-хранитель прикроет крыльями.
В ход пошла очередная новая лента. Это предпоследний короб 'ЛАДа'. У немцев тоже есть пулемёты и, похоже, я разозлил их, раз по мне время от времени раздаются очереди, словно кто-то метает горсть свинца в стену. Туда, где билось острое пламя вражеского оружия, со второго этажа разбитого госпиталя, я слал короткие очереди. Без надежды, просто прикрывая вынос раненых, вызывая огонь на себя. Иначе, никак. За два дома после госпиталя отдел милиции и ребята сейчас эвакуируют свои семьи. Если они останутся и попытаются спрятаться в городе, ничего хорошего им ждать не придётся. Даже если выживут и не попадут в плен в первые дни — итог известен: коммунистов просто расстреляют, причём сообщат новым властям и расстреляют недавние соседи. Остальных выдадут как пособников советской власти, что лишь ненадолго отсрочит гибель. Не знаю, вспомнят ли они про сигнальную ракету прямо вдоль улицы, но пять-десять минут им явно не помешают. А вот и она. Ярко-красный огненный шарик пронёсся над мостовой, пару раз замысловато срикошетив и оставив дымный след, пропал где-то в порядках наступающих немцев.
Защитная керамика держится, хотя уже становятся заметны выщерблины и отлетевшая на пол 'стеклянная крошка' смешалась с битым стеклом окна. Где-то на просторах вселенной есть планета и там существует растение, выделяющее сок или секрет, который подобно катализатору при взаимодействии с соединениями кремния создаёт прозрачную защитную корку. Как кора на наших деревьях она нарастает и когда доступ вещества прекращается, разрушается. Что-то подобное представляет и мой щиток, который я обзываю 'керамика', так как основа пластины сделана из глины. Прекрасная броня, но, к сожалению, не долговечная. Впрочем, в природе ничего не бывает вечным и если посмотреть вокруг, то целых стёкол в госпитале уже давно нет, а вот стены ещё дышат на ладан. Фасад дома, выходящий на улицу, выстроен из камня и только это спасает оконный проём, настолько изрешечённый пулями, что уже напоминает тёрку для сыра. 'Десять, двадцать', — считал я выпущенные патроны и рычал всякий раз, когда перебегающий немец падал под моим огнём. Случайно я услышал, как кто-то крикнул за моей спиной: 'Дай!' На мгновенье я обернулся и увидел мужчину в нательном белье с перебинтованной головой и рукой в гипсе на перевязи.
— Бегом вниз! — крикнул я ему. — Помогай санитарам.
— Дай! — настойчиво произнёс он. — Соседа моего по палате, Вакулу. Дай!
Хоть какая-то помощь. Спасибо тебе, добрый человек.
— Не позволяй им высунутся, — сказал я своему нежданному помощнику, передавая пулемёт. — Придержи их, чем хочешь придержи. Хоть огнём, хоть матом. Ясно? Действуй.
Высунув оружие на подоконник, сошки станут упираться в раму и вести огонь одной рукой в принципе возможно. Важно подтягивать оружие на себя. Но товарищ, — так и не узнал его имени — поступил ещё хитрее. Он помог себе зубами, зажав ими ремень. Посмотрев, что всё в порядке, я перебежал к другому окну и посмотрел во двор. В фургон заносили очередные носилки. Очередные, потому, что рядом с машиной лежат ещё пять и с десяток сидят на земле, поддерживая, друг дружку. Маловат фургон.
— Клава! — ору я санитарке, которая несколько часов назад принимала у меня Васильева. Ох, как она удивилась, когда вновь увидела меня. — В соседнем здании ещё люди остались!
— Уже вышли! — крикнула она мне.
— Запихивай всех, просто запихивай. На крышу, в кабину, куда угодно. Хоть друг на друга.
В этот момент стали выносить ещё одни носилки, нет, это операционная простынь и несут хирург с медсестрой. Похоже, они только что завершили операцию. Из таких людей гвозди, да не, эти сами из прочнейшей медицинской стали.
— Патроны! — сквозь пулемётный треск послышится голос добровольца. Он кричал так, что вены напряглись на шее.
Подбежав к окну, я обмер. Немцы подкатили пушку.
— Ходу!
Обхватив мужика двумя руками, я в мгновенье преодолел невеликое расстояние до соседнего окошка и прыгнул вниз. Помощник пропиликал про смертельную угрозу и на площадке Корабля со мною оказались раненые с фургона, врачи, и даже контуженый немец, оказавшийся под окном, выходящим на улицу.
'Корабль, как я рад тебя видеть. Пожалуйста...'
* * *
Природа в Прибалтике навеивает лёгкую тоску. Тоску по прошедшему, по морскому побережью и прибою, когда неспешные волны окатывают солёной влагой прибрежный песок и чувствуется непередаваемая эфемерная свежесть. Здесь тоже это ощущается, словно миллионы лет назад море внезапно испарилось, а оставшийся ландшафт постепенно покрывался плодородным слоем почвы. Но дух моря как был, так и остался; и дорога на Кельме явное тому подтверждение. Местами на равнинах возвышались гряды небольших холмов, похожих на дюны: одни их склоны были пологи, другие падали круто, отвесно и даже с выгибом, как морская волна. Холмы эти поросли редким лесом: ольхой, берёзой, соснами и возле воды кустистыми елями. Вокруг только луга, пересечённые ручьями и постепенно переходившие в крохотные водоёмы или болотца. Земля расстилалась по обе стороны от дороги открытая, буйно поросшая сочной, мясистой зеленью, в которой ослепительно, по-июньски желтели полевые цветы, и среди этой зелени и желтизны ярко блестело серебро струящихся или стоячих вод. Стеклянно-голубое небо выгнулось громадным сводом, и там, где оно касалось земли, стихии сливались в мягкое, белесое марево, в котором стирались очертания всех предметов. Так и вырывалось сказать: здесь жизнь, здесь прекрасно, просто любуйся этим чудом природы.
На въезде в Кельме младший сержант на минутку остановил огромный, размером с полвагона тягач с цельнометаллическим фургоном и таким же полуприцепом, на боках которых красной краской на белом круге были нарисованы кресты. Поток беженцев уже иссяк и сейчас, возле старой ганзейской дороги рыли окопы. Проверив документы, а именно приказ начальника госпиталя о перевозке раненых и больных, младший сержант поведал водителю, что час с четвертью назад из Таураге проезжала точно такая же машина с милиционерами, только фургон один.