— Сильвестров? — спросил я.
— Да, — радостно ответил младший сержант. — Он предупреждал, что 'санитарка' должна следом идти, — и тихо, буквально прошептал: — если вырвется.
— Комендатура на прорыв пошла, мы и проскочили. Есть хочешь?
Весь вид младшего сержанта так и говорил: 'Дядя, какого спрашиваешь? Солдат всегда есть хочет'.
— Госпиталь всё равно на довольствие поставят, а тут прихватил чуток. Сгорело бы всё. Пошли, в полуприцепе хлеб и пару ящиков консервов.
Открыв заднюю дверь фургона, я собрался вытащить коробки и ящики, как младший сержант удивлённо воскликнул:
— Товарищ старшина, младший сержант...
— Нечипоренко, ты что ли? Почему расстёгнут? — раздался голос изнутри.
Фигура старшины проглядывала в образовавшемся проходе. Он был всё в тех же кальсонах и нательной рубахе с перебинтованной головой, правда, без гипса на руке; только вместо того чтобы преспокойненько валяться на специально оборудованной многоярусной койке, он держал в руках банку с консервированной ветчиной и жевал свежеиспечённый хлеб. Как он смог проснуться после введённого препарата я не понимал.
— Банку старшине вскрой, — протягивая нож, подсказал я. — Сержант, чего ждёшь?
Младший сержант ловко вскрыл жестяную банку, разрезал новую булку вдоль и, вывалив содержимое на хлеб, размазал по поверхности, после чего сложил половинки и протянул старшине.
— Це справа, — откусывая, — произнёс старшина.
В армии хлеб пекут в форме кирпичика. Вкусный, плотненький и ароматный — за уши не оттянуть; а нью-йоркский полуфунтовый хлеб кругленький, ноздреватый, с тмином и пресный, но это сейчас никого не смущает. Хлеб он и в Африке хлеб. В тридцатых, в Бруклине, как и по всему городу, стояли километровые очереди за хлебом. Пекарни грабили, и редко кто рисковал начать хлебный бизнес, но литовские эмигранты открыли булочную, в которой пекли этот хлеб по заказу мэрии. В прошлом году я выкупил ее, и теперь они пекут хлеб для моих нужд.
— Сержант, — похлопав замершего военного по плечу, сказал я. — Выгружай ящики, нам ехать надо.
Но младший сержант, словно не слышал.
— И спирта канистру возьми, — добавил я.
Нечипоренко тут же завертел головой и, заметив искомое, наложил на него лапу.
— Куди спирт земляк? — глаза старшины забегали как шарик пинг-понга у китайцев. — Це стратегичний запас.
Тут пришла в себя санитарка. Толи громкие голоса, толи запахи растревожили нос, толи ещё что-то, но с дозировкой препарата явно было что-то не так. Скорее всего, универсальное средство не на всех действует одинаково (остальные-то спят).
— Господи, — спросонья произнесла она. — Как хлебом вкусно пахнет. Прямо как дома.
Когда тягач проехал пост, младший сержант всё ещё стоял под впечатлением. Его не тронул ни необычный грузовик с фургонами, из недр которого веяло прохладой, ни доброе отношение шофёра, ни продукты, оставленные бойцам, ни даже анкерок со спиртом, — универсальное расчётное средство. У старшины Ковальчука вновь были пальцы на руке, и это никак не увязывалось в его представлении о мироздании.
Сам старшина долго не мог уснуть. С потолка, свисали прочные брезентовые ленты, в кольцах которых были закреплены рукояти носилок. В движении они немного раскачивались и тусклый свет с потолка, словно бегал по полу. Санитарка Клава, устроившись на автобусном диванчике, сладко спала, а он всё никак, изнемогал, после плотного перекуса и сон не шёл ни в какую. Наконец он закрыл глаза. Сновиденье пришло как всегда внезапно. Недавнее прошлое было тут, рядом, стоило протянуть руку. Ковальчук погрузился в раздумья. Он смутно ощущал, что уже сейчас что-то вклинилось между прошлым и настоящим, что привычное течение жизни нарушено, и дело вовсе не в начавшейся войне. Она для него не первая. Он думал об этом с беспокойством, даже, пожалуй, с ужасом. Воспоминания возникли легко и послушно. Вот промелькнули родители, три сестры, младший брат, отчий дом, родная Диканька. Он отчётливо видел всё: и людей и пейзажи и щенка Полкашу. Он чесал пёсину за ухом, словно тот был живой. Девушки. Они нравились ему все без исключения. Но Ганна была особенной. Промелькнула сержантская школа, монгольские степи, финские леса, госпиталь, ещё один госпиталь и уже луга и речка Литвы. Проверка субботнего наряда на хозработах и вечный дежурный оболтус Нечипоренко. Слетающий с топорища топор и тот момент, когда он успевает прикрыть голову рукой. 'Доктор, вся надежда на доктора, — слышатся голоса. — Хирург в Таураге даже пришил кому-то отрезанную голову, что ему пальцы...'.
* * *
(Несколько дней назад. 19 июня 1941 г.)
Испуганная шумом двигателя проехавшего автомобиля, вдруг, со стороны пруда в небо взлетела какая-то диковинная птица. Она походила на серого журавля, только перья отличались в полёте — контрастом светлых и тёмных тонов на крыльях. Некоторое время птица плавно парила в воздухе, потом взвилась ещё выше и замерла, совершив незаконченный круг. Словно почуяв грозящую ей смертельную опасность, она захлопала крыльями и стремглав полетела прочь, на восток. Вытянув шею, она походила на оперённую двумя широкими крыльями стрелу, а затем втянула голову. Вскоре она скрылась вдали, как некий предупреждающий знак на безоблачном небе. Начало смеркаться.
Матвей Дмитриевич Гружевский (по документам Юргис Брувелайтис), хозяин большого хутора с маслобойной артелью в предместьях Кельме и один из руководителей националистической организации 'Шаулис' проводил птицу взглядом.
— Символично, не находите? — с долей злорадства в голосе спросил он.
— Вы про полёт серой цапли? — невольно поинтересовался я.
Гружевский ещё раз посмотрел в небо и кивнул.
— Про неё.
— Не могу не согласиться. Только один нюанс, рано или поздно, цапля вернётся.
— Напрасно так говорите, — произнёс он, перекладывая из руки в руку обвязанный бечёвкой бумажный пакет. — Уже послезавтра Вильна и Ковна, поднимутся на борьбу. Большевики больше не вернутся, Литва снова станет свободной. Мы очень благодарны вашему правительству, за то, что сделали для нас.
— Матвей Дмитриевич, в вашем понимании вы радуетесь тому, что вместо красных придут коричневые? Тогда при чём тут свобода Литве?
Первоначальный прилив смелости Гружевского схлынул, отважные слова, которые он собирался сказать, ещё стучали в его голове, но уста были мертвы. Повисло молчание.
— У меня есть радио, — наконец выговорил он. — Фюрер Германии это обещал.
— Буду признателен, если вы найдёте для меня эту цитату, и сразу замечу, что вождь нации никогда не лжёт. Он ищет тех, кто по своей природе способен на это дело и как это ни печально, находит.
Гружевский пожал плечами.
— Я понимаю, Вы мне не верите. Я тоже, если быть откровенным до конца, сомневаюсь в правдивости подобных заявлений. Особенно после того как Юозас Уршибс сдал Мемель немцам. Но для нас выгодно, что бы коммунисты и нацисты вцепились друг в друга и дрались до полного изнеможения. В идеале, я бы оставил Сталина и Гитлера в одной тесной комнатушке и подождал бы с недельку. А мы уж как-нибудь сами.
Я еле сдержал себя, чтобы не рассмеяться от подобных рассуждений. Да кто ж тебе мил человек позволит? Давно канули в лету те времена, когда слабый сосед мог воспользоваться замятней у сильных. Но этого националиста переубеждать бесполезно, да и не нужно.
— Беда нашего общества в том, — произнёс я в ответ, — что мы слишком доверчиво воспринимаем слова, услышанные по радио. Уверен, вы понимаете разницу между холуями и патриотами. Между своими Гитлер чётко определил все позиции: '... всё дело будет сводиться к тому, чтобы освоить огромный пирог с тем, что мы, во-первых, овладели им, во-вторых, управляли и, в-третьих, эксплуатировали'. И тут не поспоришь. Каждая страна добивается блага только для себя. На остальных, любым правительствам начхать. И я не собираюсь вас обманывать, суля какие-нибудь преференции, как это делал ваш бывший куратор. Литву будут пользовать как дешёвую шлюху, изредка подбрасывая пару долларов на жизнь. Некогда великой стране изначально готовили незавидную судьбу. Для того вы и существуете на свете, чтобы таскать для нас каштаны из огня. Или вы думали, что во имя эфемерной справедливости мы не признали вхождение Литвы в коммунистический рай? Если мистер Сталин хотя бы даст нам в концессию бакинскую нефть, Рузвельт и Черчилль станут аплодировать любым его начинаниям, а за недра Уральских гор назовут своим отцом. Вот вы, сами собрались объединиться в совхоз, потому, что это для вас стало в данный момент выгодно. Не переживайте, я всё знаю и руководство одобрило, как и то, что вы возьмёте заботу об обеспечении молочной продукцией пограничников за счёт прибыли. Или вы решили, что последнее время власть вас не трогает из-за уважения к возрасту?
От услышанного, моего собеседника перекривило, он вновь собирался возразить, но видимо, передумал. Вспыльчивость не была в его характере сильной чертой, и поэтому он ляпнул то, что его некогда беспокоило:
— Я хотя бы смогу, не боясь репрессий, называться своим именем и немцы не станут вывозить литовцев в Сибирь, как это делают коммунисты. Да они всех нас хотят вывезти, и это не кончится раньше, чем последняя живая душа будет выслана из Литвы. Я безумно рад, что глиняный Олимп большевиков зашатался. В умах литовцев их транспаранты и лозунги превращаются в тлен. Наконец-то земля уйдёт у них из-под ног, и в образовавшуюся бездну уже проглядывает холодная, безразличная вечность забвения...
Я глубоко вздохнул и посмотрел на небо: сколько же там звёзд! Мне показалось, что раньше я не видел таких звёзд — серебристых, холодных, прекрасных, лучистых и равнодушных ко всему на свете, будь то предательство или кровь, рождение или убийство. Из овина донеслось ржание лошади, раздражённое и гневное, напоминающее зов трубы, но Гружевский ничего не слышал. Он погрузился в иной мир, холодный и пустой, в котором жил только один единственный человек — он сам. Старик со своей Литвой от можа до можа совсем с катушек съехал.
— Предлагаю забыть на время наши политические пикировки и вернуться к обсуждению насущных проблем, — предложил я, иначе слушать рассуждения можно было и час и два. — Средств вами получено более чем достаточно. Давайте повторим...
— Помню, помню, — с улыбкой ответил Гружевский. — Когда начнётся, выжду пару дней и займусь коммерцией. Скупка продуктов, заготовка сена, приём на работу потерявшихся красноармейцев и подготовка хранилища. Рации, запасные элементы питания с оружием сложить в подпол. Активности не проявлять, ждать известий из Лондона.
— Вот и отлично. А теперь, я готов выслушать вашу просьбу.
Старик переложил свёрток подмышку, вытащил портмоне и, раскрыв его, стал смотреть на две фотографии: сына, в армейской форме и девушки. Тут и очков не требовалось, чтобы понять, насколько схожи некоторые черты лица.
— Вы точно уверены, что она дочка Альберта? — всё же спросил он.
Я молча кивнул.
— Тогда попрошу передать карточку внучке. Сына я уже не верну, но она должна всё знать. Умоляю, присмотрите за ней.
— Всё, что будет в моих силах, я сделаю. При первой же возможности я постараюсь переправить её в Канаду, а уж оттуда она сама отправит вам весточку.
Гружевский немного помялся и отдал мне бумажный свёрток.
— Помните, вы обещали. Здесь адреса и личные дела участников сопротивления. Ближайший отряд Альфонсоса Сквернялюса. Он из 'Лайвес ковотойс' (Борец за свободу). Я написал письмо, что они переходят в ваше распоряжение.
Выждав паузу, словно мне необходимо было принять взвешенное решение, я произнёс:
— На прощание, я иногда делаю подарки. Донос на вашего сына написал Антанас Импулявичус. На днях, вернее уже завтра большевики устроят ему побег из НКВД.
— Вот говнюк! — выругался Гружевский. — Я же сам давал ему рекомендацию.
— Полностью разделяю вашу точку зрения, ведь вместе с Альбертом он выдал и моих людей. Рано или поздно вы его увидите и перед тем, как поквитаться за сданных членов подполья, вспомните, что учитывая надвигающиеся обстоятельства, я бы заплатил за фотокарточку его отрубленной головы три тысячи рейхсмарок. А посему, второй подарок вот это, — я вытащил из кармана миниатюрный фотоаппарат и стал объяснять правила пользования. Впредь, будьте аккуратны с ним, подобный приборчик может заинтересовать недобрых по отношению к вам людей.
— Премного благодарен, но что касается вознаграждения, я предпочитаю получить оплату по старинке, в фунтах стерлингах.
— Не вижу препятствий. Только будьте предельно осторожны с этим типом. После полудня, как начнётся, я вас навещу, а может, кто-то от меня. Паролем станет привет от вашей внучки.
— Привет от Линити? — забирая фотоаппарат, уточнил Гружевский.
— Именно так. В ответ вы скажите: на Брайтон Бич всегда идут дожди.
* * *
(Хутор Матвея Дмитриевича Гружевского в народе Юргиса Брувелайтиса, вечер 22 июня.)
После полудня до самого вечера, старик частенько поглядывал на дорогу, теребя в кармане белую повязку со свастикой. Литовское подполье заранее известило своих членов, как следует себя вести с приходом немцев. И быть случайно подстреленным Матвей Дмитриевич не желал. Но нацепить сейчас и беззаботно разгуливать с ней, тоже получалось совсем не хорошо. Хоть он и жил бобылём, в доме находились гости в форме пограничников, а по дороге то и дело проезжали телеги, грузовики и спешили еврейские беженцы, каким-то загадочным образом опоздавшие вчера на поезд со станции Титувеная. Алармизм в общинах стал набирать обороты неделю назад и массово уезжать начали ещё в пятницу, но как обычно, многие предполагали, что пронесёт. Наконец, на дороге установилось временное затишье, и внезапно появившийся 'фиат', стал сворачивать к хутору.
— Юргис, привет, — поздоровался я на литовском, подъехав к хутору. — Как мои подопечные?
— Доброго вам здоровья пан директор, — поднимая соломенную шляпу, поприветствовал меня Гружевский. — Спят как сурки.
— Буди! Поторопись, мы опаздываем.
Старик, было, направился к сеннику, но обернулся.
— Смотрю, у вас новый и такой красивый автомобиль...
После некоторой паузы, он выложил то, о чём на самом деле думал.
— Перед долгой дорогой всегда нужно выкроить немного времени, чтобы выпить за удачу... Я не услышал ответа, скажите же, как вы отнесётесь к моему предложению?
— Нервничаете?
— А вы нет? — вдруг резко ответил он.
Я пожал плечами.
— В нашей работе нельзя полагаться на волю случая. Выпьем, когда появится первый успех. А пока помяните 'героев'. Группа Сквернялиса отдала свои жизни за свободу Литвы. Если станете слать весточку их родственникам, я скажу, где их похоронили.