— А где можно получить самолёты? — поинтересовался Опарин.
— Какое вооружение? — спросил Никулин. — И почему...
Тут он запнулся, так как хотел спросить, почему в обход смешанной дивизии и без ведома заместителя командира по технической части. Ведь не мешок гвоздей привезли, но грозный взгляд командира полка потушил ненужную инициативу. Время задавать подобные вопросы закончилось в четыре утра.
Военные засуетились. Деревнин бросил взгляд на часы и многозначительно кивнул начштаба.
— Истребители находятся неподалёку, на окраине Шилену, — ответил я и тут же пояснил: — Их сгрузили с железнодорожных платформ и установили в кузовах тягачей. Мы посчитали, что привезённые в ящиках будут не так эффективно смотреться, чем уже собранные. Но шофёры не прибыли и судя по всему, ожидать их уже не стоит.
— Это почему не стоит? — заинтересовался Опарин, вынимая из кармана пачку папирос.
— Я только что разговаривал с первым секретарём Альтерисом Клейнерисом. Политическая обстановка крайне обострилась. На национальном уровне, так понятно?
— Сбежали! — проговорился Опарин и несколько раз неудачно чиркнул спичкой, так и не добыв огонь.
Видимо, подобное поведение сегодня уже не новость. Литовцы дезертировали и оставляли места работы, а кое-где могли и выстрелить в спину. Если облик и обычаи разных славянских народов имеют оттенки, подобные мелким различиям между головками подсолнуха, которым засеяно обширное поле Восточной Европы, то в остальных чертах они очень сходны. Их можно было бы с полным правом назвать собратьями — собратьями, осознавшими, порой на горьком опыте турецкого, австро-венгерского и немецкого ярма своё родство. Но одного этого родства порою недостаточно. И раз за разом русские натыкались на предательство, считавшие соседей своими и раз за разом прощали его.
— От вас требуется лишь сменить караул, если он там ещё есть, — продолжал я, — да отыскать несколько водителей, перегнать грузовики с самолётами на аэродром. Как закончите, автотранспорт используйте по своему назначению. Транспаранты уже не совсем актуальны, их можно снять, а маскировочную сеть, по моему мнению, оставьте. Что касается вооружения, наверно, самое лучшее. Синхронные пушки ШВАК и ещё что-то. Извините, с оружейными системами мало знаком. Но точно знаю, что снарядов много и собирались отправить действующий стрелковый тренажёр со схемами тактических приёмов. Точно есть таблицы данных для стрельбы, силуэты и макеты германских самолётов с их техническими характеристиками. И хочу особо заметить, макеты клеили дети, а в штабном автобусе посылки, собранные нашими работниками. Надеюсь, политуправление распределит подарки.
Опарин после последних слов надул грудь колесом.
— За самолёты, огромное спасибо, — высказал за всех общее мнение командир полка. — Известие неожиданное и радостное. Мы вообще-то пригласили вас совсем по другому вопросу.
— По поводу заправщика? Можете не утруждаться. Наш самолёт заправлен. А если у вас проблемы с горючим, то в автоколонне полно самого лучшего авиационного бензина. Правда, в бочках, но это же не проблема?
— Не проблема, — согласился Константин Павлович.
Тем временем, на взлётном поле царило большое оживление: утро и день выдался из ряда вон выходящий, каждому было о чём рассказать товарищам, и всем не терпелось обменяться впечатлениями. Война это не только пиф-паф, но и обсуждение. Боевые товарищи рассказывают и показывают ладонями или другими подручными средствами своё видение боя. Так нарабатывается опыт, учитываются оплошности и возникают придумки. Асами редко рождаются, ими становятся, познав свои и чужие ошибки; пройдя через пот учёбы, кровь потерь, боль разочарования и конечно, желание стать лучшим. С аэродрома по-прежнему, с урчаньем двигателей и шумом пропеллеров, взлетали миги и поликарповы. Очумевшие за день механики не успевали нормально отдохнуть, и едва вырвав пару минут, ложились прямо на траву. Прилетавший с задания самолёт осматривали, пополняли боезапас, заправляли и заменяли лётчика, если по какой-либо причине тот уже не мог управлять истребителем. Вот, пара И-15бис оказались в стороне. Их место давно в ремонтной мастерской, но попытались на авось. Подтянуть, подклеить и заменить на почти точно такое, только чуть лучше уже не про них. Мотор ПД М-25В — сердце летающей машины, изнашивается чересчур быстро. Требуется серьёзный многочасовой ремонт и, судя по всему, эти самолёты никуда не полетят. Инженеры и конструкторы делали всё, чтобы успеть подготовиться к войне, пока Молотов и Риббентроп крепили мир во всём мире. Но какой бы скверной не выглядела ситуация, год назад она была бы намного хуже. Когда я выходил из штаба, в полк пришёл приказ: в шестнадцать часов планировался большой вылет. Шесть истребителей отправляли сопровождать последние бомбардировщики СБ и СБ-РК (Ар-2) 46-го ПБАП, дислоцированного в Грузджяйе, и механики вновь забегали возле самолётов. Пилотов, способных поднять миги в небо и полноценно ими управлять в бою, всего несколько, поэтому полетят старички 'поликарповы'. Как оказалось, осваивание новой техники, и обучение больше проходили в классах и в отчётах начальства.
Пока образовался свободный коридор, я отлучился к Гружевскому и ближе к ночи, когда немецкие истребители оставили в покое небо, на взлётную полосу вырулил серебристый Lockheed Electra Junior. Наш механик занял место второго пилота, Ваня и Петя — пассажирские кресла. С ними разместились четверо раненых при бомбёжке лётчика и санинструктор. Я остался на аэродроме, нужно передать самолёты. Глупая бюрократия, но без этих бумаг в дальнейшем станет невозможно получить ни топлива, ни боеприпасов. Я один знаю, что полк завтра перелетает в Ригу и через пару дней подняться в воздух смогут лишь восемь самолётов и все эти бумажки уже станут не актуальны через сорок восемь часов. Война слабых не любит, но только в бою можно стать сильным.
* * *
Эта тихая ночь, наполненная дыханием военного лета, которая своим ароматом словно бы очаровала самых лютых солдат и заставила замолчать все орудия, была создана для отдыха. На войне всегда есть победившие и побеждённые и первые, как известно ещё со времён Помпея и Цезаря, спят крепче. Вообще, Таураге лежит в живописной равнинной местности, и река струится по ней, минуя низины и возвышенности, леса и заросшие дюны. Юра вьётся извилистой лентой на много миль вперёд, исчезая за горизонтом. На другом берегу простираются широкие луга, а за ними высятся два холма, поросшие, насколько хватает глаз, еловым лесом.
Если идти с севера, городок, лежащий на склоне невысокого холма, виден как на ладони со своими красновато-коричневыми черепичными крышами и церковными шпилями в центре и более скромными чуть дальше. По окраинам раскинулись целые улицы одноэтажных домиков, утонувших в зелени ольхи и дубов. Здесь, на окраинах, все жители знают друг друга в лицо, но уже не все знают друг друга по имени. После сегодняшнего дня, картина несколько изменилась.
В дымке предрассветных сумерек едва вырисовывались контуры разрушенных зданий. Покосившаяся лавочка напротив упавшего столба с подкопченным прожектором, преграждали мне путь. Я перешагнул столб, опасаясь задеть спутавшиеся провода. Его треснувшее зеркало рефлектора, словно печально ослепший глаз, отражал свет луны. Чуть дальше, по дороге стали попадаться следы недавнего боя. Россыпи гильз, раскуроченный взрывом 'максим', противогазные сумки, каски. Всё более-менее ценное уже собрано, но даже остатки поражают своим объёмом. В деревянной, обмазанной глиной стене конюшни, там, где раньше были ворота, теперь зияла огромная дыра, похожая на развесистую пасть чудовища, замершего в своей ненасытной алчности. Сквозь дыру виднелся обуглившийся станок для лошади и останки её самой. Сгоревший жилой дом, ещё один, где даже брёвен не осталось, лишь одиноко торчащая печная труба. Трупы людей убраны, но не домашних питомцев. Я как-то читал мемуары немецкого солдата, который ссылался на лекцию полкового врача, предупреждавшего о несущих в себе страшные заболевания русских собаках. Мол, восточные варвары не прививают домашних животных и они есть угроза здоровью солдатам вермахта. Как ещё можно объяснить ту маниакальную последовательность в отстреле четвероногих друзей?
Помощник подсказал, что через триста ярдов река. Исходящий с её стороны холодок уже ощущался, и я прибавил шагу. Сквер у реки, довоенная гордость города, выглядел не слишком уж привлекательно. Многие декоративные кусты и деревца были выдернуты с корнем и раскиданы взрывами мин. Около скамеек валялись консервные банки, коробки от патронов, окровавленные бинты и просто тряпки. Теперь это никому не мешало, не бросалось в глаза. Оно лишь дополняло картину опустошения, наглядно показывая, насколько преходящи все мирские красоты. Да, это была война, которая проникла всюду и всюду показала изнанку жизни. Тут же стоял обгоревший немецкий танк. Обойдя его, я подался чуть севернее и наконец, вышел к реке.
В Таураге пока затишье. В отдельных районах, перестрелка велась до шести вечера и враг сейчас отсыпается. Придётся разбудить. В четыре тридцать утра по мосту пойдут боеприпасы и топливо для танков, и пусть авиация бросает бомбы на скопившиеся колоны техники, а не пытается поразить защищённый зенитками мост, безуспешно теряя самолёты два дня подряд. Остановившись у берега, я быстро облачился в резиновый костюм, чем-то похожий на ОЗК с вваренной противогазной маской, с ластами и дыхательным мешком с баллоном воздуха. Мокрый камыш скрипел подо мною, будто сварливо жаловался на тьму и тишь. Внезапно утка и селезень стали попеременно переговариваться на своём птичьим языке: 'Крря-жвяяк! Крря-жвяяк!' — точно звуки из другого мира. Если б кто-то мог видеть во тьме, они бы заметили на моих губах подобие иронической улыбки. Война вокруг, а птицы о своём. Впрочем, какое им дело до людского горя. Ведь над лесом и рекой, над кровью и грязью войны вновь сказочная ночь с кляксами серебряных звёзд.
Зайдя в воду, я поплыл к мосту. Спустя некоторое время, оказавшись под центральной опорой, установил кольцо, продел трос и проплыл под самым мостом на противоположный от города берег. Работать в костюме весьма неудобно, по крайней мере, мелкая моторика затруднена и от шершавых перчаток хочется избавиться, но приходилось мириться с этими неудобствами. Луна хоть и давала капельку света, и заря вот-вот должна проявиться, но под мостом не видно ни черта. Поправив очки и с помощью Помощника, я установил капсулу портальной точки, после чего открыл портал. На воде появились две надувные лодки заполненные взрывчаткой. Они пошли под опору. Когда трос натянулся, я вдавил в землю колышек и завязал верёвку. Лодки снесло течением, и они пристроилась боком к опоре, словно приклеенные. Хоть и старался не шуметь, но видимо, вышло не очень.
Мне крупно повезло, что есть такой великолепный Помощник. Он сообщил, что по мосту ко мне приближается человек, и я успел спрятаться прежде, чем он услышал или увидел меня. Держа перед собой фонарик солдат спустился к берегу и светил в противоположную от меня сторону, игнорируя воду. Этого мгновения было достаточно, чтобы я получил решающее преимущество. Караульный даже не успел вскинуть оружие, когда моя правая рука быстрым и неожиданным движением схватила его за горло, лишив возможности поднять тревогу и перекрыв дыхание. Винтовка глухо шлёпнулась о землю, а немец изо всех сил пытался оторвать пальцы от своей шеи. Я настолько был поглощён процессом, как можно крепче сдавить вражеское горло, что совершенно позабыл о ноже или о том, как подставить ногу и свалить часового на живот, придавив ему спину коленом. Да чёрт побери, дать команду браслету на открытие портала и попросить усыпить немца. Противник, видимо, тоже растерялся и, ухватившись обеими руками, пытался разорвать удушающее кольцо вокруг шеи. Мои пальцы ни на миг не ослабляли хватки, они будто высасывали жизнь из немца, как коктейль через соломинку и все попытки врага освободиться скоро сошли на нет. Он попытался ударить меня каблуком сапога по ластам, даже головой, но я уже отошёл от этого безумного желания задушить противника голыми руками и не сразу почувствовал, что его тщетные шевеления уже были конвульсиями. Медленно, одним за другим мои пальцы отпускали удушающий замок на горле, а вместе с этим поверженный враг опускался к земле. Я осознал, что чувствует убийца-маньяк в процессе отнимания жизни. Нож резко и глубоко вошёл в шею немца с боку.
Я был поражён: человек — загадка для самого себя. Из-за этого открытия я чуть было не усомнился в своей человечности: 'Что со мной происходит? Война даёт право солдату безнаказанно убивать противника. Но я не солдат, это право я присвоил себе сам. И на вопрос, имел ли я такое право, ответ образовался далеко не сразу. Человек, подобно мне, проведший столько времени в закрытом пространстве, выброшенный со своей жизненной орбиты, должен был бы вообще-то прийти в отчаянье. Как минимум начать пить, роптать на всевышнего, покушаться на уход в иной мир. И что же? Разве я нахожусь в отчаянье, запое, опустился на дно, помышляю о самоубийстве? Ничего подобного. Самому себе я могу открыть ужасную правду: все приключения за эти года начинают мне нравиться. Я нахожу это интересным и занятным. Я не совсем стар, уже не связан семьёй, богат. Кому ещё выпало на долю пережить такую фантасмагорию? Скоро пойдут вторые сутки, как я занимаюсь убийствами, а ведь изначально я хотел спасать человеческие жизни, но в реальности отнимаю и намереваюсь отнимать их. Эти дороги на войне шли в разные стороны, хотя обе были совершенно необходимы. Видно, я не тот, кем себя возомнил. Я не Корабль, для которого критерии жизни разумного имеют какие-то приоритеты, в чём я всегда сомневался, но не имел доказательств. Да и хрен с ним.
Свет фонарика всё ещё освещал пространство под мостом. Немецкий солдат лежал на спине с подвёрнутой ногой и раскинутыми руками, словно прилёг отдохнуть. Чей-то любимый сын, друг, товарищ, может быть хороший парень. А может плут и мерзавец, насиловавший в увольнительной полячку, а сегодня помышлявший о новых удовольствиях. В принципе, сейчас это уже не важно. Он пришёл за чужими жизнями. На этом все рефлексии можно считать бессмысленными. Важно то, что этого солдата скоро хватятся и станут разыскивать. А значит, намеченный на 4:30 взрыв может состояться раньше, если события не пойдут в разрез от плана. К сожалению, стал сбываться худший прогноз. Помощник только что сообщил о новом действующем лице. Кто-то идёт в мою сторону. Подхватив фонарик, я провёл лучом света по воде, словно караульный пытается что-то рассмотреть. Немец на мосту тоже включил фонарь и стал светить на воду, стараясь увеличить пятно света. По речке иногда проплывал какой-либо мусор, а уж после ураганного обстрела деревьев срубило множество, но сейчас, как назло, ни одного брёвнышка, даже веточки не несло течением. И тут раздалось: 'Крря! Крря!' Птица стремительно пересекала реку, двигаясь к тростниковым зарослям.