Явно неординарное событие заставило товарища Сергея вернуться к Штоффу и спустя некоторое время засесть за телефоны, пытаясь дозвониться до санатория, вернее до его директора. Единственное, чего он добился, так это приезда секретаря Васильевой, — её фамилию называли прилетевшие лётчики, тыкавшие пальцами в напечатанные на плотном картоне телефонные номера. Имевшую возможность без словаря побеседовать с прилетевшими американцами, она быстро во всём разобралась, немного похозяйничала и в двух словах пояснила суть. Тут бы обрадоваться привалившему счастью, но у любой медали есть обратная сторона — прибывший на аэродром самолёт оказался угнан. Приземлившийся бомбардировщик экспериментальный, одна из новейших модификаций В-17 Flying Fortress, который собирались поставлять англичанам по ленд-лизу. Ещё в штатах экипажу предложили перегнать самолёт в Советский Союз, снабдив деньгами, инструкциями, полётными картами, обеспечив прикрытие и пообещав солидные вознаграждения. Сто двадцать тысяч долларов на всех это не кот чихнул. Самолёт, как и планировалось, прибыл на остров, а уж оттуда 'инструкторы' вылетели на пробный полёт и не вернулись. Такое случается: война известна своей внезапностью, погода капризностью, а техника склонностью ломаться.
— Как это понимать, — пытаясь сдержать себя, говорил в трубку товарищ Сергей. — Это международный скандал! Вы совсем берега попутали!
'Всё продумано до мелочей, — говорили на том конце провода. — Главное, парни спасены. Они вообще, герои. Тянули на одном моторе с неработающими, явно кем-то повреждёнными приборами. Покинули самолёт на парашютах и спаслись благодаря русским рыбакам переправивших их на траулере сюда, в пригород Ленинграда, в Дубки. Так они скажут любому, кто об этом их спросит. И нам стоит придерживаться этой истории. На заметку, рыбаки, работавшие на шведскую компанию, если откровенно, в самом настоящем рабстве находились'.
— На каком таком траулере, какие рыбаки?
'Такой деревянный парусно-моторный баркас с сетями. Граждане: Трус, Балбес, Бывалый. Те ещё бутлегеры, но это, конечно, в прошлом. Они как пришвартовались ночью у южного причала, тот, что поломанный и с позапрошлого года заброшенный, так, наверно и до сих пор там сидят. У причала землянка отрыта, слышал, двадцать лет назад знатный муншайнер там раньше жил и за его продукцию не зазорно было выложить по два доллара за малую мэйсоновскую банку (1 пинта)'.
— Романов о шпионах начитались? Какие к чёрту Муншайнер и Мэйсон? Это вы им обещали заплатить?
'Товарищ Сергей, я тоже предпочитаю виски муншайнеру, но иногда, под определённую закуску (на том конце провода цокнули языком)... Деньги и идея мои, отрицать не стану. И лётчиков надо бы домой переслать, само собой, после того как покажут нашим авиаторам порядок управления техникой. Я слышал, там стоит какой-то супер прицел для бомбометания. Кажется, тот самый 'Норден', которой в случае оставления самолёта уничтожают. Знаете, сколько он стоил в разработке? А электрический бустер рулевой колонки? А новый гирокомпас? В самолёте одних патентованных решений сотни и если вам предложили 'Джим Бим' и самогон, то выберите первое, а второе припрячьте. Надеюсь, вы поймёте, почему я так поступил. Даже несмотря на якобы отмену 'морального эмбарго' оно продолжается, и знаете, к всеобщему удивлению, в этом бомбардировщике в штурманском портфеле лежат чертежи, за которые в любом КБ вам отполируют штиблеты галстуком ведущего конструктора. Между нами, это не последний самолёт, который приземлится там. Ожидайте ещё пять. Кстати, американские лётчики могут погостить у меня. А вам рекомендую как можно скорее отыскать тех эмигрировавших из России и вернувшихся назад в трудное для страны время рыбаков, волею судьбы прошедшие маршрутом мимо всяких боновых заграждений и мин'.
Дальше слушать объяснения товарищу Сергею стало некогда. Он отлично понимал, что правду охраняют батальоны лжи. В его голове уже всё сложилось в единую структуру: и так вовремя появившееся новое покрытие на взлётно-посадочную полосу, и диспетчерская вышка с новейшей аппаратурой, и зенитки, и этот огромный, точно под бомбардировщик брезент с фермами, и даже его приезд. Если операция завершится удачно, то только за один прицел... впрочем, не за ордена. И ведь как вовремя всё случилось. А свидетели? Что же, сидеть теперь Штоффу на этом аэродроме до конца своих дней. Не отходя от телефона, он тут же набрал номер своего заместителя и отдал приказ на выезд оперативной группы в Дубки для задержания рыбаков.
* * *
Где он? Этот вопрос 'усатый' задавал себе сотый и сотый раз. Однако ответа не находилось, потому что не было мысли, способной охватить эту силу, превращающую обрывки воспоминаний, отдельные, бессмысленные образы во внезапно слившийся в единое целое умопомрачительный сгусток. Наверно, это походило на живое созвездие, аннигилирующее в момент своего явления. Было и не было. Этакое противоречие, как бы утверждающее и одновременно отрицающее то, что он, пьющий сейчас из узкого горлышка восточного кувшина, не чувствует влаги и не может напиться. Как он будет впоследствии объяснять, когда его спросят, и что теперь ему надо сделать, чтобы хоть как-то освоиться и выбраться из плена, который он создал в своей голове. Разрушить эти оковы он пробовал ни раз, но пока не получалось, словно сама попытка фиксировать любые воспоминания не доказывала, что это бесполезно. Что он лишь разбрасывает тёмные мазки по непроглядному мраку. 'Усатый' не понимал, как это всё могло с ним произойти, и боялся этого непонимания. Всё это было ужасным кошмаром. Одной из многочисленных морд зверя с тысячью когтей, именуемой шизофренией. По пришествию какого-то времени он обнаружил, что хоть и не жаждет смерти, но и не боится её. Это было странно, но инстинкт не обманывал его. Причём это равнодушие удивило его меньше, чем глубоко запрятанный страх, который он распознал совсем недавно. Это было поразительное открытие, тем более что он сделал его, когда он не чувствовал не только окружающего пространства, но и с трудом определял время. Вскоре он и к этому потерял интерес. День стал равен году, а он находился в каком-то киселе, вязком и полном безразличия ко всему. Он был словно юродивый, у которого отказало тело и выдуло мозги. Полнейшее бессилие и апатия, наконец, высвободило его из власти страхов, он решил для себя, что дальше жить в таком состоянии он больше не может, искренне решил и в это мгновенье всё прекратилось. Он почувствовал новые запахи. Так же пахло морем и тухлой рыбой, как когда-то давно, но сейчас добавился резкий и мучающий нос запах дёгтя, запах порта. А слух уловил русскую речь с примесью украинского суржика, румынских выражений и словечки прочих языков, которые он стал понимать, словно знал их с самого рождения. Он понял, что двое чернявых парней нагловатого вида обсуждали доверчивую Аню и, назвав её 'шикса ', нанесли грубое оскорбление, так как называть доверчивую русскую девушку мерзостью и навозным жуком непозволительно никому. В это мгновенье прозвучал гудок парохода и 'Усатый' резко повернулся в сторону исходившего звука, подмечая про себя всё увиденное: пристань, краны, бухты канатов, сложенную штабелями арматуру, контейнеры, ящики, идущих вдалеке людей и этих двоих, стоящих под тенью каштанов, под грибком 'курилки' у закутка здания.
'Усатый' подошёл к ним и, не говоря ни слова, нанёс два резких удара в горло и с удивлением посмотрел на свои руки. Он осознал, что сам того не желая, только что отнял человеческие жизни, хотя планировал лишь наказать. Даже то, что он стал знать состояние своего здоровья в процентах от какого-то идеала, после незначительной травмы руки не играло существенной роли. Что-то внутри него свершило всё помимо его воли, а он лишь выполнил указания. И этот внутренний голос настойчиво советовал обыскать и припрятать тела. Когда дело было сделано, он стал обладателем парусинового портфеля, небольшого зеркальца и газеты.
Недалеко от беседки стоял сортир; тела он спрятал за дверью с буквой 'Ж', а сам разместился во второй кабинке, где осмотрел себя, и чтобы не привлекать излишнего внимания развернул передовицу 'Советское искусство'. При всём желании он не смог узнать своего лица, но отметил пошитый у дорогого портного костюм, скрывавший подтянутое и мускулистое тело. Проверив карманы пиджака, и обнаружив бумажник с документами, он случайно что-то выронил, и совершенно не придал этому значения. Теперь он знал приблизительную дату, своё имя из удостоверения и даже звание.
Покидая неприятно пахнувшую кабинку, 'Усатый' подметил поток людей, и вскоре оказался у проходной. В этот момент с ним начались некоторые перемены. Отчего стало тяжелее дышать, а в голове перестали проявляться образы, которые навеивали различные воспоминания. Но всё это внезапно померкло и слетело, как лишнее и незначительное. Ничто не имело значения после вылетевшего из громкоговорителя: 'От Советского информбюро...' Война! Страна в опасности. Вот только безразличный взгляд говорил о какой-то тайне, оставшейся внутри и так и не вылезшей наружу после всех приключений.
Репродуктор смолк; стоявшие вокруг него люди, всё ещё смотрели на чёрную тарелку, не решаясь опустить голову. В эту минуту по каменным плитам пола застучали шаги, и мужчина лет тридцати пересёк пространство, отделяющее вертушку проходной до двери. Цвет его лица был нездоровый, под глазами от усталости залегли тени. Здесь многие так выглядели после смены, однако люди обратили на него внимание: откуда на рабочей проходной порта было взяться этому дорогому французскому костюму, испанской шляпе и итальянским туфлям? Неудивительно, что здесь, среди этой 'высокородной бедности', он выглядел несколько неуместно. Это в Карантинной гавани, среди любящих пощеголять одесситов он сошёл бы за своего. В Каботажной, где на хлеб зарабатывали честным трудом, такому франту места не было, и задеть плечом по ходу движения вышло как само собой разумеющееся. Тем не менее, мужчина торопился и исчез за дверью, даже не возмутившись, а рабочий люд пошёл заступать на смену. По мере удаления 'усатого' от порта, в выгребной яме прекращал свою деятельность кибернетический Помощник. Корабль отдал ему последнюю команду и прекратил эксперимент.
* * *
Стояло раннее утро погожего летнего дня, наверно, солнце только-только начинало свой длинный путь на небосводе. Тени деревьев потихоньку укорачивались, а где-нибудь на окраине, на штакетнике маленьких палисадниках или просто под окнами висели ошпаренные кипятком горшки для молока; война хоть и внесла поправки в жизни людей, но быт сильно не изменился. Всё так же доили коров, задавали корм скотине, ухаживали за огородами. Над озером собирался утренний туман, ещё и не туман даже, а скорее кисея, вбирающая капельки влаги, которая ничем не мешала одинокому путнику. По дороге к сельсовету Токсово брёл жалкий старик, согнувшийся под тяжестью объёмного мешка. На его плечах повис старый, видавший виды заштопанный дождевик, а на ногах сверкали наполированные крепкие, почти новые сапоги. Ему могло быть лет шестьдесят и семьдесят, но из-за закрывающей половину лица длиной белой бороды, которую, видимо, никогда не подстригали, да и не заботились вовсе, из-за седых усов и нечёсаных волос, которые скрывали лоб, его возраст определить не представлялось возможным. Он шёл, сгорбившись от бремени лет, и не только от этого. Шёл, всё ускоряя шаг, иногда вскинув подбородок, высоко задирая голову, отчего старый потёртый картуз приходилось поправлять, так чтобы козырёк не закрывал его выцветших, окружённых сбежавшими морщинами глаз. С проезжающей машины его окликнули, но он делал вид, что не слышит. Ему надо было спешить. Никто не знал, откуда он пришёл и когда уйдёт к себе на болото. Он появлялся внезапно, сдавал в приёмной пункт аптеки лекарственные травы, покупал соль, крупу, иногда муку, спички и исчезал. Он принадлежал к тому типу людей, которые всем известны, но никто, тем не менее, не знал точно, кто они такие, как живут, куда идут и откуда приходят. В аптеке его знали как дед Семён, а он не противился этому имени. Как впрочем, не противился бы и любому другому.
У дверей стояли люди. Кто-то мял повестки в руках, кто-то пришёл добровольно, не дожидаясь, но в основном, на площадке перед сельсоветом стояли провожающие: старики, дети и женщины. Говорили о двух вещах: о войне и о том, что собираются выселять немцев и финнов. И если с войной всё понятно, то как быть с теми, кто получил повестки — добровольно-принудительно уезжать или всё же идти в армию? Пристроившись к очереди, старик вызвал смешки и пересуды. Наконец, дверь отворилась, и из неё вышел военный. Посмотрев на людей, его взгляд зацепился за деда. Он стоял в очереди и в стороне от провожающих. Дабы не обидеть старика, военный громко произнёс:
— Сначала идут те, кто с повестками на руках. Потом добровольно. С девятьсот пятого по восемнадцатый год включительно.
Дед остался на месте.
— Повторяю ещё раз с девятьсот пятого года рождения!
Дед не сдвинулся с места.
— Товарищ провожающий, — военный подошёл к старику. — Пожалуйста, отойдите вон туда.
— Я добровольно, — вдруг произнёс старик.
— Пятого года рождения? — шутливо спросил военный?
— В пятом году я получил вот это, — сказал дед и распахнул дождевик.
Военный сделал шаг назад, потом ещё. Моргнул глазами и потёр их кулаком. И в этот момент, провожающий народ ахнул. Человек-то не прост. Одним словом не обоймёшь. Китель дедушки был увешан наградами как не каждый генеральский. В старике с мешком было не узнать уже того подтянутого, щеголеватого штабс-ротмистра с саблей и в фуражке набекрень. Того самого, бойцы которого пленили немецкого генерала и всем полуэскадроном представшими перед фотографом столичной газеты. Токсово тогда прославилось, но годы берут своё, меркнет слава, забываются подвиги.
— Не положено, только и произнёс военный.
Старик смолчал, но всё же остался. Когда призывники и добровольцы садились в приехавший за ними грузовик, к деду подошёл милиционер и как бы в сторону произнёс:
— В имении Вяземских сейчас детская больница. Идите туда, отыщите директора Борисова и поговорите с ним. Ему сам чёрт не брат. Он берёт всех и пятого и восьмидесятого и без руки и без ноги.
— Я воевать пришёл, а не горшки подносить.
На отповедь милиционер лишь хмыкнул.
— Тогда, точно туда.
Участковый проводил взглядом уходившего старика и вернулся в сельсовет. За столом восседал председатель. Он обладал тем непреходящим и неувядающим качеством советского чиновника, которое вырабатывается на боевом посту и внушает доверие местным жителям. Представитель власти был облачён во френч, потёртое галифе и имел фуражку. У него был большой нос, тяжёлые губы и грубый хриплый голос, как у людей, вынужденных разговаривать при скоплении народа — в толпе или с толпой. Единственное, что интересовало председателя в жизни помимо изучения и выращивания садовых растений, являлось изготовление и собирание миниатюрных глиняных макетов всевозможной техники, которой последний год была забита вся контора возглавляемого им подразделения. Страж правопорядка предполагал, что между этими интересами имелась какая-то тайная связь. Вроде бы совсем противоположные занятия, но не бывает же так всё просто в жизни.
