— Вы хотите сказать, что пятьдесят процентов снарядов никуда не годны? — спросил у капитана Андрей Александрович.
— Товарищ Жданов, конструктивно, боеприпасы безупречны, но качество их изготовления, это как игра в городки. Раз на раз не приходится.
Партийные чиновники замерли и даже перешёптывание прекратилось. Ни у кого и малейшего сомнения не возникало в превосходстве советского оружия над германским, а тут какая-то глупость прозвучала. Ещё перед поездкой им доложили, что вводить в курс дела будут участники недавних сражений. Вот только люди заглянувшие смерти в глаза не очень удобные собеседники для кабинетных героев. Могут сказать прямо то, что думают, не взвешивая и не отдавая отчёта последствиям. Однако для такого политика, как Жданов, подобные неудобства не представляли особого затруднения. Он умел и знал, как выходить из таких ситуаций. Вообще, наделённые властью люди не любят шутить, так как каждая произнесённая шутка лишь закрывает брешь проблемы, которую он решить не в состоянии. И чем глупее аудитория слушателей у политика, тем легче ей манипулировать. Шутка здесь, шутка там и ты рубаха-парень, любимец, кумир. И Жданов поступил просто.
— Что-то я не замечал, чтобы товарищ Ворошилов хоть раз промахнулся из нагана или винтовки, — шутливо заметил первый секретарь горкома.
Чиновники рассмеялись. Конечно, меткость выстрела — вот главное. Кто бы спорил с этим утверждением, но проблема возникла явно не вчера и располагавший данными второй секретарь, дополнил слова капитана.
— Артиллеристы жалуются, будто снаряды из стекла, — тихо произнёс Кузнецов. — Экипажи танков интересуются перед боем, каким заводом они изготовлены и требуют заменить некоторые.
Жданов недовольно проводил капитана взглядом, затронувшим такую сложную тему, и пошёл дальше, бурча под нос:
— Мне доложили, что обзор проведут участники боевых действий, а вместо этого, какой-то паникёр.
— Экипаж этого капитана подбил три танка противника, — возразил ему Кузнецов.
— Беру свои слова обратно, но всё равно, пусть боеприпасами занимается те, кто должен. Жаль, что никого из УАСа нет.
Экскурсовода-капитана сменил лейтенант из ВВС. Он представил 88 Юнкерс и Мессершмитт Bf.109f. Самолёты выглядели словно склеенные. По крайней мере, такое впечатление производил сложенный из двух частей бомбардировщик. Восемнадцатиметровый размах крыльев и почти пятиметровая высота делали из него исполина воздуха, к счастью поверженного. Поломанный во многих местах истребитель хоть и не блистал эстетикой, но множество полосок на руле сообщали о количестве воздушных побед. Жданов спросил про чёрточки и поинтересовался успехами наших асов. Лучше бы не спрашивал.
— Этот немец ведёт счёт с Испании, сбивал французов и англичан. Поэтому так много побед, — пояснил лейтенант. — У нас его приземлили в первый же день.
— Вот! — обрадованно произнёс Жданов. — Слышали, в первый же день! А кто сбил, вы?
— Мне ещё не удалось никого сбить, товарищ Жданов. Я больше по бомбометанию.
— Кстати, — обращаясь к Кузнецову, — мне тут товарищ Сергей невероятную историю рассказал про бомбардировщик. Отправим ка мы лейтенанта подучиться. Интересная тема намечается, да и лётчик, сразу видно... не то, что тот танкист. Снаряды ему не нравятся.
Замыкало экспозицию стрелковое оружие вермахта и отбитая трёхкотловая полевая кухня HF-13, представленными двумя пограничниками. Объединённые варочные котлы на колёсах это не простой трофей, это осознание военнослужащими во все времена, что противника не просто поколотили, раз дошли до обоза, а захватили почти самое святое — кормилицу. А потеря её, это означало разгром. Нового из 'стрелковки' никто не увидел, финские солдаты воевали практически тем же, разве что признали удачными ручные пулемёты из обширного разнообразия. Товарищи из Смольного недоумённо покрутили в руках тяжёлую и большую однозарядную винтовку , да пошутили на счёт котлового довольствия, напечатанного на листике с русским переводом, прикреплённым на тумбе. Битву за желудки Красная Армия выигрывала с явным отрывом. От этой тумбы, чем-то похожей на трибуну начинались стенды с фотографиями.
Пока шёл просмотр, ленинградцы стали потихоньку появляться на площади и милиционеры не препятствовали, если рабочий завода 'Двигатель' вдруг оказался возле секретарей горкома. До того цинизма, когда привлекались подставные сотрудники спецслужб, изображавших из себя пролетариат, коммунисты ещё не дошли. Андрея Александровича узнавали, здоровались, рады были видеть здесь, в колыбели революции, а не спрятавшегося где-то на даче. Вскоре его окружила толпа народа.
'Что происходит? Отчего отступаем? Где Сталин, почему молчит?' Вопросы сыпались один за другим, как чей-то женский голос перекричал всех:
— Мистер Жданов! Газета Washington Times-Herald, Виктория Бэссил! Расскажите в двух словах о яркой победе Красной Армии. Откуда эта грозная техника?
Рабочие и двое пограничников приподняли Жданова на руках и буквально вознесли на тумбу. Кузнецов и двое его заместителей, встали перед ним живым житом. В мгновенье на первого секретаря горкома нацелились несколько фотоаппаратов, и зажужжал мотор кинокамеры. Любой другой бы тут же сник, но только не он. Настроение населения территории Ленинградской области во многом определялась развитием ситуации в самом Ленинграде. Поэтому сейчас, каждое его слово будет значить для семидесяти двух районов особенно сильно.
— Товарищи! Братья и сёстры! — начал говорить Жданов. — Нависшая опасность над нашей страной грандиозна. Нужно отрешиться от благодушия и беспечности, речь идёт о жизни и смерти не только первого в мире государства рабочих и крестьян, но и всех народов. Германский фашизм неукротим в своей ненависти и бешеной злобе к нашей родине. Покорённая им Европа снабдила его средствами, дала в руки оружие, вскормила. — Жданов показал рукой на подбитые танки, где в ряду с немецкой техникой стоял с развороченной башней французский 'Панар'. — Наполеон тоже считал свою армаду непобедимой, но русский народ доказал, что это не так. Да, мы в осаде и нас окружают враги. И как бы ни хотелось мировому фашизму задушить нас, несмотря на всё мы выстоим и победим. Скажем нет! в наших рядах нытикам и трусам, паникёрам и дезертирам. Скажем да! подвигу и беззаветной преданности нашей родине. Все силы — на поддержку героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота, Сталинских соколов! Все силы народа — на разгром врага! Победа будет за нами!
Славься, Отечество наше свободное,
Счастья народов надёжный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы к победе ведёт!
Прочитав в завершении четверостишье, Жданов крикнул: Ура! Кузнецов с пограничниками тут же поддержал, и вскоре кричала вся площадь.
— Товарищи! — снова произнёс Жданов. — Родина ждёт от нас ударного труда! За работу, товарищи.
Андрей Александрович обратил внимание, что с задней стороны тумбы есть ступеньки и самостоятельно спустился на землю.
7. Доставить пикинёра во Фландрию.
Для людей, проживших достаточно долго, не было нужды вслушиваться в голословную пропаганду и всматриваться в карикатуры в газетах. Они первыми чувствуют, как сеются страхи и слухи: 'Фронт прорван, немцы взяли Минск, армия отступает'. Днём новости проносились по городу обжигающим ветром, а вечерами, погруженные в светло-синий сумрак белых ночей приглушённого шороха листвы улицы полнились холодными туманами полуправды и преувеличений. Они шептались на северных окраинах, в фешенебельных районах центра, в учреждениях и магазинах. Друг рассказывал другу, соседка соседке и даже их мрачные предположения оказывались далеки от истины. Первые недели войны были сродни катастрофы. Немцы приближались и многие говорили об эвакуации. Да что там говорить, люди были взвинчены. Порою, Хорошенко казалось, что тревога становилась осязаемой, у неё был запах раскалённого железа, который распространяется, когда кирка бьёт о камень и из-под острия при первом ударе о глыбу сыплются искры и кажется, что вот-вот полыхнёт. Старый милиционер почти физически ощущали панику отъезжающих, которая витала в кабинетах высоких начальников, будь то директор завода, или председатель сельского совета, или полковник милиции. В эти времена всплывало наверх всё говно, долго копившееся в гнилых кишках липовых коммунистов. Воистину, должно произойти потрясение, дабы избавиться от скверны. Плохо только одно, прорвавшую канализацию запирают чистые душой люди. Эта ужасная чума была совершенно не похожа на эпидемии, поражавшие время от времени средневековую Европу и крупные города Востока. Странное свойство этой заразы заключалось в том, что она поражала не тело, а душу. Плоть оставалась нетронутой, а душа под телесной оболочкой разлагалась и смердела. Казалось, против этого страха и паники нет никакой защиты. Первыми заражались те, чьи соображения были открытой дверью для всякого зла, и через сплетни зараза проникала всё глубже и дальше. Немногие устояли против этой болезни, только оказалась она ничего не может поделать с чистой совестью и чувством долга.
Хорошенко не мог утверждать, что душа его кристально чиста. Были в его жизни и тяжёлые решения, а кто не без греха? Тем не менее, драпать он не собирался. По возрасту военкомат им уже давно не интересовался, но оставалось ещё ополчение, где на зрелые годы могли посмотреть сквозь пальцы. Он бы ушёл по милицейскому призыву, но подкрался пенсионный порог, по документам ему исполнилось шестьдесят. То, что давным-давно Хорошенко приписал себе пяток лет, никто не знал, приказ об увольнении, как и положено, завизировали, и если бы не война, давно бы передал дела да всё некому. Андрей Яковлевич Ефимов (заместитель начальника по кадрам) лично позвонил и просил побыть пару дней. В настоящее время, каждый милиционер тянул лямку за троих: за себя и двух ушедших на фронт. Все эти дни Хорошенко считал, что вот-вот кого-нибудь пришлют, и продолжал служить, а вчера ему сказали просто закрыть дверь на замок и сдать табельное оружие. Приняли решение о сокращении штата в ПГТ Парголово и выбор пал на входящую в него Кабаловку. Иного выхода пока не было, страна становилась на военные рельсы и в мирной жизни сразу стала ощущаться нехватка кадров. Когда всё вокруг так быстро меняется, люди теряют уверенность, они не поспевают за изменениями. Впрочем, и раньше не было по-другому, просто сейчас стало сильно заметно. Привычный уклад подразумевал преемственность, люди старились, на смену одним приходили другие, жизнь текла своим чередом, привычно и поэтому понятно. Теперь же две недели принесли с собой столько крутых поворотов, что равновесие было окончательно нарушено.
Обычно Дмитрий Иванович спал спокойно, ни разу не просыпаясь, до привычного подъёма, до шести часов. Это его вполне устраивало, так как на службе ему полагалось быть к восьми. Но в это утро, несмотря на то, что служебное бремя подошло к своему логическому завершению, он проснулся на целых три часа раньше обычного. Лёжа в постели и прислушиваясь к ровному и спокойному дыханию, он попытался понять, верно ли он собирается поступить. Где-то в уголках сознания словно бы звучал сигнал тревоги, тот самый раздражитель, к которому всегда стоило прислушаться. Поначалу наяву ничего не слышалось, только на окне нудно жужжала сонная муха. Несколько минут прошло в тишине, затем вновь возник тот же звук, который шёл от самого сознания, тот самый сторожевой пункт, отвечающий за тревогу. Однако что-то менять было уже поздно.
Милиционер сложил в вощеную бумагу фунт сала, завернул в портянку несколько пачек папирос и, осмотрев вещевой мешок, обнаружил прореху в виде углового разрыва. Ткань рвётся таким образом, когда цепляется за гвоздь, хрясть! и лоскут буквой 'г', и всегда это происходит неожиданно. 'Харя тюленья', — выругался милиционер. Придётся всё вынимать, ставить изнутри латку и штопать. Оттопырив налобник , он вытянул из фуражки нитку с иголкой и принялся портняжничать. В процессе работы Дмитрий Иванович вспомнил, как в первых числах ноября двадцатого уходил из Севастопольской жандармерии. Тогда он тоже собирал сидор и в самый неподходящий момент 'матеря' предательски лопнула. 'Тогда поручик и сейчас поручик. Тогда мешок порвался и сейчас. Буду жив, значится', — подумал он и перекрестился.
Глухо поругиваясь, гроза уходила на восток, навстречу анёве, и последние точки капели с дремотным покоем долбили жестянку навеса. Запирая на висячий замок дверь, он пробурчал под нос: — Дрянная погода. — Как вдруг лицо его прояснилось. 'Но ведь это смешно, — подумал он, — огорчаться из-за погоды, когда идёшь на войну'.
Неожиданно его окликнули со спины.
— Дмитрий Иванович, здравствуйте.
Повернувшись, Хорошенко увидел Веру Фридриховну. Женщина двадцати лет, почти вдова после финской. Причём с не очень хорошей историей, так как ни похоронки, ни другого необходимого для пенсионного начисления документа у неё не было и постановление СНК под номером 1269 прошло мимо. Жила она в одиночестве и числилась в особом списке, в связи с пропажей мужа без вести с подозрением. Никто толком ничего не знал: может, сдался в плен старший лейтенант и по окончании войны эмигрировал, а может безымянная могила стала последним приютом, а может, оговорили, и сидит он в лагерях под другой фамилией, дабы не накликать беды близким. В социальной службе, как и в ЗАГСе разводили руками: по всей стране после 'освободительного похода' таких случаев сорок тысяч. Когда Хорошенко принимал дела, фамилий в 'особом списке', было несколько. Двое связанные со статьями уголовного кодекса с отбыванием длительного срока и этой горемычной женщины, вина которой состояла лишь в том, что государство не сумело установить правду. Вроде и прав её не лишали, но в личной жизни проблем навесили столько, что к земле тянет. Ни замуж снова выйти, так как не разведена, ни на работу не устроиться, если только полы мыть в той же милиции. Как бы не считал милиционер, что всех нужно судить одним Законом, но в этом случае под одну гребёнку не выходило. Он дважды писал запрос, в надежде прояснить её судьбу, но внятного ответа не пришло даже по его ведомству. А тут новая напасть с выселением, которой Хорошенко заниматься уже не пришлось — плюнув на всё, он написал рапорт, что подходящих под депортацию нет, а есть семьи военнослужащих РККА и служащие народной милиции. Написал потому, что мужчины этих семей ушли добровольцами, а не так, как некоторые — не таясь, крали мелочевку, либо совершали растраты, чтобы сесть на маленький срок и избежать фронта. У него в голове не укладывалось, как можно сражаться, если с твоей женой и детьми в тылу творится такая несправедливость? Этнических немцев в посёлке было не так много, пять семей вместе с Верой Фридриховной, и бросить устоявшиеся хозяйство они категорически не желали.
— Доброго здоровья, Вера Фридриховна, — ответил на приветствие Хорошенко и тут же пожурил, как дочку: — Что ж ты в такую рань, да ещё в дождь на улицу вышла?
— Убываете? — немного промолчав, спросила Вера.
