Глухо поругиваясь, гроза уходила на восток, навстречу анёве, и последние точки капели с дремотным покоем долбили жестянку навеса. Запирая на висячий замок дверь, он пробурчал под нос: — Дрянная погода. — Как вдруг лицо его прояснилось. 'Но ведь это смешно, — подумал он, — огорчаться из-за погоды, когда идёшь на войну'.
Неожиданно его окликнули со спины.
— Дмитрий Иванович, здравствуйте.
Повернувшись, Хорошенко увидел Веру Фридриховну. Женщина двадцати лет, почти вдова после финской. Причём с не очень хорошей историей, так как ни похоронки, ни другого необходимого для пенсионного начисления документа у неё не было и постановление СНК под номером 1269 прошло мимо. Жила она в одиночестве и числилась в особом списке, в связи с пропажей мужа без вести с подозрением. Никто толком ничего не знал: может, сдался в плен старший лейтенант и по окончании войны эмигрировал, а может безымянная могила стала последним приютом, а может, оговорили, и сидит он в лагерях под другой фамилией, дабы не накликать беды близким. В социальной службе, как и в ЗАГСе разводили руками: по всей стране после 'освободительного похода' таких случаев сорок тысяч. Когда Хорошенко принимал дела, фамилий в 'особом списке', было несколько. Двое связанные со статьями уголовного кодекса с отбыванием длительного срока и этой горемычной женщины, вина которой состояла лишь в том, что государство не сумело установить. Вроде и прав её не лишали, но в личной жизни проблем навесили столько, что к земле тянет. Ни замуж снова выйти, так как не разведена, ни на работу не устроиться, если только полы мыть в той же милиции. Как бы не считал милиционер, что всех нужно судить одним Законом, но в этом случае под одну гребёнку не выходило. Он дважды писал запрос, в надежде прояснить её судьбу, но внятного ответа не пришло даже по его ведомству. А тут новая напасть с выселением, которой Хорошенко заниматься уже не пришлось — плюнув на всё, он написал рапорт, что подходящих под депортацию нет, а есть семьи военнослужащих РККА и служащие народной милиции. Написал потому, что мужчины этих семей ушли добровольцами, а не так, как некоторые — не таясь, крали мелочевку, либо совершали растраты, чтобы сесть на маленький срок и избежать фронта. У него в голове не укладывалось, как можно сражаться, если с твоей женой и детьми в тылу творится такая несправедливость? Этнических немцев в посёлке было не так много, пять семей вместе с Верой Фридриховной, и бросить устоявшиеся хозяйство они категорически не желали.
— Доброго здоровья, Вера Фридриховна, — ответил на приветствие Хорошенко и тут же пожурил, как дочку: — Что ж ты в такую рань, да ещё в дождь на улицу вышла?
— Убываете? — немного промолчав, спросила Вера.
— Да.
— А как же я?
— Ты же вольнонаёмная. Вот тебе ключ, следи за помещением, убирай, как и прежде.
— А если придёт кто, или позвонят?
В этот момент за дверью послышался трезвон телефона.
— Да что б тебя, — в сердцах произнёс Хорошенко.
Открыв замок, он подошёл к телефону.
— Участковый, лейтенант Хорошенко, слушаю.
— Здравствуйте. Это Литвиненко Лука Фомич, из 'Осиновой рощи'. Мне ваш телефон директор дал. Прямо сейчас, где-то возле вас парашютист немецкий спускается. Я с бойцами выезжаю, а вы подстрахуйте, чтоб не напакостил гад.
— Вера! — крикнул Хорошенко в окошко, — глянь в небо, видишь что?
— Прямо на нас парашютисты падают! — отозвалась Вера. — Одного к Устине сносит, а второй на нас.
Разговор прервал стрекочущий рёв пролетающего самолёта и вслед за ним пулемётный треск. 'Fieseler' Fi-156 он же 'Шторьх', уходил от нашего истребителя, прижимаясь к крышам домов. Лёгкий как комар, этот самолёт мог приземлиться на пятачок и с него же взлететь. Но самое любопытное было в том, что на крыльях улепётывающего самолёта были намалёваны звёзды. Мчавшийся за ним И-16 пытался захватить аэроплан в плен, всячески принуждая того следовать до аэродрома.
— Давайте живее! — крикнул в трубку Хорошенко, бросил сидор под стол и позвал Веру.
Времени на уговоры и любезности не было. Милиционер просто выкрикнул команды:
— Остаёшься за старшую. Справочник на столе, звони в Ленинградское НКВД, требуй подмогу, скажи, парашютисты высаживаются в Кабаловке, а я побежал.
Не успел Хорошенко выскочить за дверь, как опомнился — наган-то не заряжен. 'Да и бес с ним', — подумал Дмитрий Иванович. — Он его за всю службу только пару раз и использовал по назначению, паля в небо. А так, всё больше словами, ну, иногда и кулаком приходилось приложиться. Задрав голову вверх, он отчётливо разглядел, что под куполом спускающегося парашюта висит какой-то здоровенный, как боксёрская груша мешок, и он сейчас приземлится прямо в соседний двор. А вот второй нёс человека, и парашютист дёргал руками стропы, стараясь не врезаться в крышу дома Устины, но тщетно. Ноги стукнули о черепицу, и тело как карандаш по наклонному жёлобу заскользило вниз. Нет, что-то должно было случиться. За здорово живёшь, жизнь долго продолжаться не могла. Не зря же сидор лопнул. Хорошенко перескочил через палисадник и буквально принял на себя парашютиста. Ну, почти, так как вместо того, что бы принять во внимание, что лямки парашюта несколько сковывают движения и направленный в лицо ствол револьвера как бы предупреждает о нежелательности иных действий кроме как покорно принять судьбу, парашютист ловким движением выкрутил из руки Хорошенко наган и нажал на спуск без всякого предупреждения.
— Шайзе! — произнёс немец и тут же схлопотал в нос, прямо промеж очков.
Удар у Хорошенко был что надо, старая школа. Зря, что ли столько лет занятию боксом посвятил? Два раза в неделю, как отче наш в ЦПКО им. С.М. Кирова он поколачивал, да и его частенько прикладывали такие мастера как Кужин с Князевым. Было дело, и с самим Женей Шерониным сходился. Ох, и удивил он тогда чемпиона. Парашютист хоть и был ловок, но только хрюкнул.
Солнце уже взошло, и от стены противоположного дома в окно падал ярко-жёлтый отсвет светлой охры. Он освещал золотистым цветом циферблат настенных ходиков, часы показывали четверть шестого. Утро обещало быть ясное и безветренное, словно и не было дождя. Кучки облаков нехотя покидали небо, пытаясь зацепиться за невидимые уступы, и таяли в вышине, распадаясь подобно вытянутым кускам сладкой ваты в руках ребёнка. Всё предвещало жаркий день в прямом и переносном смысле. Издали начал приближаться шум автомобильного мотора, он усиливался, затем с большой скоростью пронёсся под окном, разбрызгивая лужи и, медленно затихая, пропал в противоположной стороне, что бы спустя минуту вернуться вновь и уже отметиться визгом тормозов. Наконец, прибыло подкрепление.
— Вера Фридриховна Краузе? — спросил старший лейтенант НКВД, распахнув дверь и не удосужившись даже вытереть ноги, сделал шаг вперёд.
— Да, это я, — ответила сидящая за столом девушка.
— Почему не докладываете, почему не по форме? Чему вас в милиции учат?
— Извините, я не знала...
— Что тут у вас стряслось, где парашютисты, где десант?
— В уборную повели, — ответила Вера. — А вы, собственно кто? Наследили, вот.
'Понабрали баб в участковые', — пробурчал под нос старший лейтенант и чётко произнёс свою фамилию:
— Громов, Сергей Витольдович — показывая новенькое удостоверение.
— Ну, меня вы и так знаете, — улыбнулась она.
Громов осмотрелся и подметил скомканный в углу парашют, а на столе, напротив Веры лежали вещи парашютиста: ремень с простой пряжкой, шнурки, брезентовый шлем с очками, перочинный нож и бумажник. Судя по всему, все эти вещи принадлежали одному человеку, что порядком расстроило старшего лейтенанта. Прибыл то он с группой захвата из комендантского взвода и рассчитывал, как минимум на вооружённое сопротивление, а тут вон оно как...
— Что ж вы Вера Фридриховна в заблуждение всех ввели? По телефону заявили о десанте, на ноги всех подняли.
— Так оно и было. Два парашюта. На одном шпион, а на втором его вещи. Вы присядьте, а то после ранения, наверно, тяжело.
— Какого ранения?
— Вы говорите с отдышкой, — прищуривши один глаз, словно целясь, произнесла Вера. — Насмотрелась по госпиталям. Наверно, желаете мешок досмотреть? Нас предупреждали, что в нём может быть бомба.
— Нет, пусть специалисты смотрят. Кстати, где он?
— В соседнем дворе. Отряд из санатория оцепление выставил.
— А чем вы заняты вечером? — неожиданно, даже для себя, спросил Громов.
* * *
Этим же днём, когда в Парголово только и было что разговоров про замаскированный под советский самолёт вражеский аэроплан и пойманного шпиона, случились и другие события. Около полудня, сразу после демонстрации нашей продукции комиссии горкома на полигоне ОСОАВИАХИМа, в Осиновую рощу прибыли старшие майоры ГБ Павел Тихонович Куприн и будущий начальник УНКВД по Ленинградской области Николай Михайлович Лагунов. Прибыли с инспекцией военизированной части местной ПВО. Кому-то это могло показаться странным, что такие высокие чины занимаются делами явно не с их компетенциями, но официально это было так. Утром они были на аэродроме, где трусили майора Штоффа, потом в Кабаловке, где объявили благодарность Хорошенко и Вере Краузе, и наконец, оказались в кабинете директора санатория.
— Шеф, — произнесла Юля (для конспирации я называл её так, либо товарищ Васильева), — рекомендую серебряную воду и испанскую окрошку.
Куприн и Лагунов переглянулись с явным недоумением. Время для обеда ещё не наступило, впрочем, от полдника они бы не отказались, и что это за вода серебряная, драгметаллы некуда девать? Или это тонкий намёк? Впрочем, сначала дела.
— Поддерживаю, — сказал я. — Мне цитрусовую особую, а товарищам фруктовую.
— Я так и сделала. Заношу сангрию.
Когда напитки были занесены, Павел Тихонович усмехнулся:
— Я-то уж подумал о настоящей окрошке, на свеколке да со сметаной.
— У нас сегодня испанский день. Для закончивших реабилитацию детей готовят особые блюда. Завтра на выписке Мария и Серхио, они баски, прибыли в Советский Союз в последних партиях. Их родители работали на заводе боеприпасов в Гернике. Вы знаете, что фашисты бомбили город и сто сорок шесть мирных жителей сгорело. На фоне нервных потрясений у них развились страшные заболевания. Так что пусть хоть этот маленький жест с нашей стороны напомнит им о родных местах. Сначала надо выпить глоток воды, а потом испанскую окрошку.
— Тогда всё понятно, — Куприн сделал вид, что отпил воды, и поставил большой бокал на столик. — Нам много о вас рассказывали, и товарищ Кузнецов посоветовал поговорить напрямую, не вызывая к себе, а наоборот. И товарищ Сергей подсказал ответы на пару непонятных моментов. Сразу хочу предупредить, нам известно о ваших дружеских отношениях с товарищем Ждановым и отдаём себе отчёт, что может последовать в случае недопонимания сторон.
— Николай Михайлович, а вы что же не пробуете? — отходя от темы, поинтересовался я. — Очень вкусно, а главное, полезно. Клубника, между прочим, из наших теплиц.
— Я обязательно попробую, — ответил Лагунов.
— Видите ли, Павел Тихонович, — не очень дружелюбно произнёс я. — Совет вождей назначил меня другом всех шошонов и кое-какие их обычаи, считаю правильными и придерживаюсь их исполнения. Когда в октябре 1863 года, в Рубиновой долине в Неваде представители Соединённых Штатов подписали с западными шошонами 'Договор о мире и дружбе', янки отказались выпить священной воды из родника правды. Они объясняли просто, что предпочитают сырой воде крепкий виски. Более десяти тысяч лет родовые общины коренных жителей жили тем, что давала их земля: то, что бледнолицым виделось неприветливой пустыней, шошоны считали прекрасной землёй — землёй полной богатств и могущественных духов. И отказ гостей выпить поднесённой воды означал лишь одно — гости не уважают их предков и считают хозяина врагом. Итог соглашения известен. Так что с таким настроем, откровенного разговора не получится.
— Нас предупреждали, что у вас сложный характер, — сказал Куприн и нарочно сделал большой глоток из бокала. — Так или иначе, поговорить придётся. Особенно о недавнем событии на аэродроме Левашово. Я не знаю, из каких побуждений вы всё это проделали, но при всех известных плюсах, вышло слишком много минусов. Если вы когда-нибудь залезали в чужой сад за яблоками, то должны помнить, что делалось это тогда, когда не было свидетелей проступка. Элементарная детская логика. А тут целый самолёт на глазах всего аэродрома приземлился.
— Вы думаете, что кому-то есть до этого дело?
— Представьте себе, есть, — сквозь зубы вымолвил Лагунов. — Только предположите на минуту, что где-то далеко идут переговоры по приобретению, к примеру, кочана капусты и, в общем, довольно успешные. Все роли расписаны, выделен бюджет, дёргаются ниточки, причём, некоторые дёргаются за оказанные давным-давно услуги, а некоторые в счёт будущих нужных решений. И тут появляетесь вы и вся работа фактически насмарку. Хочешь не хочешь, а кочан придётся покупать.
Я с пониманием кивнул головой.
— Подобное иногда случается. Мне, к примеру, один раз пришлось оплатить лекции никчёмного идиота, и сделать пожертвование университету, где эти лекции были прочитаны, чтобы студенты поскорее забыли пролившийся на их головы бред. Но в результате я смог приобрести хороший участок земли. А однажды, выкупить сомнительное творчество на холстах небезызвестной истерички, которой покровительствовал нужный мне человек, от чьей подписи зависело необходимое для бизнеса соглашение. Всё это сопутствующие расходы, игра стоит свеч.
— Но не семьдесят пять тысяч золотом.
— И вы хотите сказать, что имеете намерение стрясти эти деньги с меня?
— Зачем сразу стрясти? — шутливо произнёс Куприн. — Есть же другие способы компенсаций. Нас очень интересует новейшая разработка систем радиолокации, а в частности, прибор подавления радаров, монтируемых на бомбардировщиках.
— Смотрю я на вас, а аппетит-то приходит во время еды.
— Вы сами создали интригу и как мне кажется, слабо представляете каких сил и средств станет нам скрыть события того дня.
— Не раздувайте из мухи слона. В тот день над заливом из-за погодных условий никто не летал — грозовой фронт с севера. Посадите завтра-послезавтра при похожих условиях пять больших русских самолётов в Левашово, и интрига исчезнет сама собой. С пятницы, к примеру, от Сестрорецка до Выборга всю неделю обещают дожди с грозами.
— Вы думаете, это так просто? Привлечь схожих по размеру пять бомбардировщиков дальней авиации ТБ-7, когда они...
— Я подскажу, сейчас в Казани формируется дивизия, и пять штук точно найдётся. Впрочем, вы правы. Вам будет сложно. Придётся задействовать резерв, и вот в чём я могу помочь. — Я достал из сейфа папки с надписью 'АВИАЦИЯ' и, отложив несколько в сторону, раскрыл третью по счёту. — Есть такой самолёт LB-30А он же YB-24. Сейчас летает из Монреаля в Престуик и обратно, перевозя перегоночные экипажи и богатеньких британцев.
— Монреаль город в Канаде, а Престуик, выходит в Шотландии? — переспросил Лагунов.
