— Всё так, почти самый короткий маршрут. С 24 марта начались полёты. Наверно, вы помните ту историю, когда французы заказали большие самолёты и ничего не получили по причине окончания Франции. Как обычно, в выигрыше остались англосаксы, которые и забрали их. Но, я бы не стал рассказывать вам эту историю, если бы в начале года, в Сан-Диего для меня не начали строить пять самолётов улучшенной серии той же самой линейки. Как-никак, а двадцать процентов акций 'Consolidated Aircraft Corp.' я у Рубена Флита выкупил, и они чего-то да стоят. Если конкретно, четыре машины имеют самое передовое вооружение, а пятый сугубо пассажирский. Но кто на это обратит внимание? Краску и трафареты звёзд я так уж и быть выделю. С вас пилоты и штурманы для перегона 'птичек'. Машины сложные, высокотехнологичные, но у санатория есть пилот и механик, которые прошли обучение. В принципе они помогут поднатаскать ваших людей, а тренажёр и три получасовые бобины с записью курсов на русском языке станет им подспорьем. При должном усердии вы сможете их перегнать в Левашово, а там есть вся инфраструктура для их дальнейшего использования. Теперь моё предложение на миллион долларов: четыре военных самолёта обзовите как угодно, хоть 'Пе', хоть 'Ме', хоть 'Ла', хоть как ту шляпку 'Памела' — можете оставить для нужд Ленинграда. Внимание! Со всеми чертежами и порядком сборки для завода ? 47, который разворачивается в Чкалове. Но вернёмся к предмету обсуждения. Всё их свободное место забито боеприпасами. Для понимания, один патрон для авиационной пушки Hispano Birkigt тянет на два доллара и тридцать восемь центов и ваши, извините, запамятовал, сколько там рублей золотом?
— Семьдесят пять тысяч, — подсказал Лагунов.
— Спасибо. С лихвой перекрываются.
— Вы забыли про пятый.
— Это не про вас, пятый продаваться не будет. Повторюсь, пассажирский самолёт ни при каких обстоятельствах не будет задействован без моего ведома.
— В принципе, может получиться, — сказал Куприн. — Только сразу возникает вопрос, где эти самолёты сейчас?
В ход пошла вторая папка, в которой находилась большая карта.
— Вот здесь, — отмечая карандашом на карте — в феврале была построена ВПП.
— Это же почти Персия, — пробормотал Лагунов, узнав очертания Каспия.
— Это пока, Персия. Мистер Криппс и товарищ Молотов уже обо всём переговорили. Или вы не знаете, что деятельность немецких диверсионных групп на территории Ирана приобрела угрожающий характер? Гитлер всячески старается вызвать в этой стране беспорядки и смуту, нарушить мирную жизнь иранского народа. Хуже того, даже вовлечь в войну с СССР. У дехкан отбирают мотыги, засыпают арыки, рисуют карикатуры на Пророка, скоро мечети начнут взрывать. Шах Реза Пехлеви уже не понимает, с какой стороны дует прохладный ветер в зной. Вы знаете, что русскому человеку в Тегеране не дают возможности читать 'Правду' или 'Известия'? Советский Союз не только в праве, но и обязан принять меры в целях самозащиты в точном соответствии со статьёй 6 Договора 1921 года. Если бы товарищ Молотов захотел обзавестись базой, скажем, в Бушире, то в случае получения подряда, я сразу бы выделил на это благое дело миллионов пять-семь долларов для строительства дороги и обеспечил бы техникой со специалистами. А то, что же это творится? Британское консульство в Бушире есть, а русского нет.
— Может быть, всё это и так, если это не очередная шутка. Тем не менее, ваш аэродром у чёрта на куличках, — сказал Куприн.
— Это не аэродром, это часть будущей дороги на Ноушехр. Просто она очень широкая и проходит в миле от Каспия. Теперь мысленно проведите прямую линию по воде, и она упирается в Астрахань. А если взять правее, то в Красноводск. Возьмите левее и это Баку. В порту у меня есть свой кран, причал, совместное предприятие со складами, паровая шаланда и несколько барж с буксирами. Да вы, наверно в курсе, откуда прибывают в Ленинград мои грузы? В окрошке, которая сейчас в бокалах, манго и дыня из Индии. Обратите внимание на салфетки. Нет, не лён, это джут, из которого ещё шьют медицинские сумки санитарам, а скатерть из хлопка. Всё оттуда же. Пенджабский рис, текстиль и кожи. Афганская шерсть и сухофрукты. Все эти полезные вещи идут через этот порт.
Куприн поёрзал в кресле и произнёс:
— Боюсь, не в нашей компетенции...
'Кто бы сомневался, — подумал я. — От вас только и требуется, чтобы вы донесли информацию по своим коридорам'.
— А что тогда в вашей компетенции, дорогие товарищи? — поинтересовался я.
— Всё, что касается вверенного нам участка.
— Предельно ясно, — произнёс я, складывая папки обратно и всем своим видом давая понять о бесперспективности дальнейшего разговора.
— А как же с предложением вооружить милицию автоматическим оружием? — спросил Куприн.
— А что, назрела необходимость? — с ленцой посматривая в окно, спросил я.
— Нет, пока справляемся. Просто интересно проверить одну гипотезу.
— Если просто проверить, так хоть сейчас. Сколько денег есть на закупку?
— В смысле?
— Если вы общались с товарищем Сергеем, то должны быть в курсе, что здесь не благотворительная организация.
Во взглядах Куприна и Лагунова притаилась лёгкая озабоченность, а я отдал команду Помощнику чуточку мне помочь.
— Вот как? Так вы не в курсе, что речь шла о самозарядных карабинах? А может, вы и с товарищем Кузнецовым не о том говорили?
— А вы представьте себе, что мы со всеми поговорили, — нехорошо прищурившись, произнёс Куприн. — И все сказали, что вы любитель добрых дел. Только плохо представляете, какие дела можно определить как добрые.
— И конечно, мне стоило бы прислушаться к вашему авторитетному мнению? — нагло спросил я.
— Было бы идеально, — ответил Лагунов. — Но вы приверженец извращённой морали и всё, что бы ни делали, обращается во вред. Вы враг, причём враг скрытый, классовый. И терпят вас здесь до поры до времени.
После этих слов Николай Михайлович схватился за голову и стал тереть виски. Куприн же покрылся испариной, сжал губы и боялся произнести хоть слово, хотя мог бы добавить к сказанному.
Дождавшись, когда действие Помощника спадёт, я произнёс:
— В силу сложившихся обстоятельств я бы посоветовал вам как-нибудь пробраться на передовую. Даже не в окопы, а куда поближе к командному пункту, но так, чтобы было всё видно: где свои и где чужие. Так сказать проникнуться и протрезветь, осознавая то, что врагов вокруг полно, а друзей почти не видно. Тем не менее, спасибо за откровенность. Конечно, у каждого есть свои недостатки, но я хочу, чтобы вы знали — вы мне не враги, ни скрытые, ни явные. Но и я вам, после вашего признания не друг. А посему, ничего вы не получите.
* * *
На календаре 6 июля. Шёл очередной, день войны, которой казалось, не будет конца и края. На большой, висящей в вестибюле карте я поправил линию фронта. Немцы взяли Вашковцы, Вижницу, Снятын; в Латвии мы оставили Зилупе; в Эстонии Антслу; в Белоруссии город Поставы перестал быть красным и, к сожалению, битва за Остров закончилась не в нашу пользу — потеряно восемьдесят шесть танков и открыт печальный счёт народного ополчения Ленинградской области (островской истребительный батальон). В санатории не скрывают реальной обстановки на фронте. Какой в этом смысл, если к нам поступают практически безнадёжные раненые, которые расскажут правду из самых первых уст и хорошо, что у нас нет никакой партийной ячейки или особого отдела. Такого можно наслушаться, что диву даёшься, как хромает организация проведения операций и насколько преисполнено мудрости командование. Вчера мы получили на лечение тридцать человек, доставленные санитарной авиацией. Два Douglas c-47 skytrain перевезли танкистов 3-й танковой дивизии 1-го механизированного корпуса. Отчасти, это пропагандистская акция, показывающая, что жизнь каждого бойца РККА важна и делается всё возможное. Каждый шаг фиксировался на плёнку, и кинохроника, как санитары выносят раненых с поля боя под прицельным огнём противника и как загружают на носилках в самолёты, так же будет использована в войне, только с другим названием. И наш поезд, который сейчас так же везёт красноармейцев, и врачи, совершающие свой подвиг, делающие невероятное и невозможное, о чём бы в мирное время трубили все газеты страны, а сейчас, обыденность — всё будет использовано. Но сколько бы не было бы сделано, всегда найдётся голос, который спросит: 'А сколько не перевезли и оставили там? Сколько могли, а не забрали?' Конечно, война это сплошное горе и несчастья, особенно для тех, кому не повезло. Но я считаю, что подобную правду замалчивать нельзя, это удел слабых. И все оправдания про политическую ситуацию, и просьбы понять сложившуюся неблагоприятную обстановку нужно понимать так, что хуже уже некуда и всё держится не благодаря, а вопреки.
Я уезжал из Ленинграда на следующее утро после полигонных испытаний с остановкой в Пушкин. Через Красное село сейчас не проехать: в сторону Северной Пальмиры идут беженцы, перегоняется скот, а на Запад войска. Железная дорога на грани коллапса и даже военные эшелоны стоят в очереди. Небо полыхало, словно там, на узловой станции, открылась заслонка огромной электродуговой печи. Проклятье Красной Армии — немецкие бомбардировщики на рассвете добрались до эшелона с топливом и порезвились вволю. Изнемогавший после сильной жары воздух неподвижно затих, а за лесом нависали чадящие клубы жирного дыма. Но людям было словно всё равно: то ли привыкли, то ли оставались равнодушными от безысходности. По бегущей через бесконечный дремучий лес дороге, забитой снующими машинами, медленными тракторами и конными повозками каждый следовал со своей целью. Лес был справа, и слева, и впереди и мне казалось, что нет ничего кроме леса. Я уже настолько привык к окружающей обстановке, что обыкновенные, ничем не привлекательные деревья становились в моих глазах живыми представителями ижорской природы, с которыми при иных обстоятельствах хотелось посидеть в одиночестве и потолковать за жизнь. Деревья, как и люди, встречаются разные. Иногда попадаются колченогие, низкорослые раскоряки, неуклюжие, но крепко цепляющиеся своими корнями, борющиеся за каждую пядь земли, за каждый просвет, где солнце даст силу. Эти невзрачные деревья очень жизнеспособны, крепки и, несмотря на свою скромную и, кажется, чахлую внешность, — своей невидимой частью ворочают валуны, рвут землю и силой упрямства, невероятной настойчивостью, бесстрашием, утверждают себя в жизни. Конечно, чаще встречаются стройные деревья, как те сосны, чья красота завораживает взгляд. Красивые великаны с обширными изящно подобранными кронами бархатно-пушистых ветвей, покачивающие идеальными пропорциями с гроздями шишек, роняющие семена новой жизни и поющие по ветру сказочную песнь. Они надменно возвышаются над другими, любуясь собой и как бы посмеиваясь над низкорослыми собратьями, говоря внешним видом о своём превосходстве. Но они, хотя и великаны, живут под тем же небом, принимают ласки того же солнца, питаются соками той же земли, которая создала мать-природа. Они довольны моментальным событием и иногда, по причине собственного высокомерия, забывают пускать вширь и вглубь свои корни. Они беззаботно тянутся ввысь, лишь бы через головы других не то чтобы дальше видеть и знать, что происходит вокруг, — а лишь показать себя. И наступает такой момент, когда забывается родство с землей, и они начинает хиреть. Проходит год-два и уже не слышно волшебной песни, а лишь идёт глуховатый стон и вместо шишек сыплется остаток прошлогодней хвои. Величие превращается в призрак. Птицы начинают избегать его, и лишь дятел станет избирательно долбить его клювом в поисках насекомых, в которых там нет недостатка. И вскоре лес избавляется от опасного и кичливого гордеца, заслоняющего солнце, а мелкая кривая сосна приветливо зашелестит ветвями и ещё глубже пустит корни в землю. Но и с ней возможны метаморфозы и кривая дрянь осыпается трухой от коварного торжества. И это правильно, ибо такова суть самой природы, выживает тот, кто сумел рационально распределить данное и приобретённое. Не так ли с людьми бывает иногда? Вот они, умные, воспитанные, пригожие. Проходит немного времени и уже спешат, расталкивают плечами, пытаются добраться до самого верха и рвут связывающие нити, без которых всё становится напрасно. Но сейчас всё по-другому, требуются не хитрые и изворотливые, привыкшие жить — выжидая, пока освободится место под солнцем, или те, которым всё было дано изначально, и, не имея закалки трудностей жизни падающих от первого удара, а те, кто способен на поступок, отвратив самое дорогое в себе, призрев смерть. Это особая категория людей. И тут подойдут и стройные и кривые, важно, что у них внутри. Так размышлял я, озираясь по сторонам дороги, уходящей на многие мили в бесконечные лесные просторы. Когда едешь далеко, быстро и молчаливо, думается много. И мысли чередуются, быстро сменяясь, как меняется, на первый взгляд изумрудный и вместе с тем бесконечно разнообразный ижорский пейзаж.
Уже несколько раз я останавливался, уходил в чащу и возвращался. Вот и сейчас я съехал с главной дороги и углубился в лес, где уже пешком побрёл по древней, успевшей зарасти просеке, обещавшей тайны и приключения. То была старая, потерявшая очертания и испещрённая канавами дорога, где нередко и не за один год она прорывалась талыми водами на два-три фута в глубину, превращаясь в необъятные лужи до самого мая. Разросшиеся по её обочинам кусты густо переплелись друг с другом, образовав над тропою тёмный свод. По обеим сторонам текли стремительные ручьи, и можно было предположить, что порою не просто так вода вырывалась из берегов, заливая и саму дорогу. Словно сама природа не желала разделить с кем-нибудь своё одиночество. Здесь было так темно, что вскоре я потерял всякое представление о том, куда вела эта тропа, уходящая всё дальше на Запад. Она петляла через глубокую лощину, со всех сторон зажатую огромными елями. Окаймлявший её тёмный лес не пропускал солнечного света и ей богу, двигался, будто в тоннеле. Прошло три четверти часа, пока, наконец, не показался подходящий участок. Впереди, справа и слева — повсюду из скрывшихся под корнями невидимых источников струилась родниковая вода. Постепенно становясь всё шире и глубже, эти прозрачные потоки устремлялись в одном направлении и, ныряя под плоский камень, впадали в ручей, несущей прозрачную воду в реку Оредеж. Посреди усталого, оцепенелого молчания, что царило под неподвижными тенями деревьев, этот шум стремительной, бурлящей воды невысокого водопада казался неуместным, и я невольно остановился возле упавшего дерева. Глядя, как в потоке проносятся веточки и травинки, что в безумной гонке обрушиваются в пенный водоворот и замирают в заторе у двух валунов, я отдал команду Помощнику. Корабль преступил к подготовительной работе, и вскоре в недрах образовалась пустота, окаймлённая декоративными бревенчатыми стенами. Рядом возникли ушедшие в грунт по самую крышу строения, а под водопадом появилась турбина маленькой станции. Возле тропинки, как шляпка подберёзовика вырос гранитный колпак ДОТа, а чуть дальше, на границе с болотом появилась длинная полоска твёрдой земли.
