— Может быть, всё это и так, если это не очередная шутка. Тем не менее, ваш аэродром у чёрта на куличках, — сказал Куприн.
— Это не аэродром, это часть будущей дороги на Ноушехр. Просто она очень широкая и проходит в миле от Каспия. Теперь мысленно проведите прямую линию по воде, и она упирается в Астрахань. А если взять правее, то в Красноводск. Возьмите левее и это Баку. В порту у меня есть свой кран, причал, совместное предприятие со складами, паровая шаланда и несколько барж с буксирами. Да вы, наверно в курсе, откуда прибывают в Ленинград мои грузы? В окрошке, которая сейчас в бокалах, манго и дыня из Индии. Обратите внимание на салфетки. Нет, не лён, это джут, из которого ещё шьют медицинские сумки санитарам, а скатерть из хлопка. Всё оттуда же. Пенджабский рис, текстиль и кожи. Афганская шерсть и сухофрукты. Все эти полезные вещи идут через этот порт.
Куприн поёрзал в кресле и произнёс:
— Боюсь, не в нашей компетенции...
'Кто бы сомневался, — подумал я. — От вас только и требуется, чтобы вы донесли информацию по своим коридорам'.
— А что тогда в вашей компетенции, дорогие товарищи? — поинтересовался я.
— Всё, что касается вверенного нам участка.
— Предельно ясно, — произнёс я, складывая папки обратно и всем своим видом давая понять о бесперспективности дальнейшего разговора.
— А как же с предложением вооружить милицию автоматическим оружием? — спросил Куприн.
— А что, назрела необходимость? — с ленцой посматривая в окно, спросил я.
— Нет, пока справляемся. Просто интересно проверить одну гипотезу.
— Если просто проверить, так хоть сейчас. Сколько денег есть на закупку?
— В смысле?
— Если вы общались с товарищем Сергеем, то должны быть в курсе, что здесь не благотворительная организация. Артель! Это когда люди скидываются своими деньгами, производят продукцию, продают её и получают прибыль.
Во взглядах Куприна и Лагунова притаилась лёгкая озабоченность, а я отдал команду Помощнику чуточку мне помочь.
— Вот как? Так вы не в курсе, что речь шла о самозарядных карабинах? А может, вы и с товарищем Кузнецовым не о том говорили?
— А вы представьте себе, что мы со всеми поговорили, — нехорошо прищурившись, произнёс Куприн. — И все сказали, что вы любитель добрых дел. Только плохо представляете, какие дела можно определить как добрые.
— И конечно, мне стоило бы прислушаться к вашему авторитетному мнению? — нагло спросил я.
— Было бы идеально, — ответил Лагунов. — Но вы приверженец извращённой морали и всё, что бы ни делали, обращается во вред. Вы враг, причём враг скрытый, классовый. И терпят вас здесь до поры до времени.
После этих слов Николай Михайлович схватился за голову и стал тереть виски. Куприн же покрылся испариной, сжал губы и боялся произнести хоть слово, хотя мог бы добавить к сказанному.
Дождавшись, когда действие Помощника спадёт, я произнёс:
— В силу сложившихся обстоятельств я бы посоветовал вам как-нибудь пробраться на передовую. Даже не в окопы, а куда поближе к командному пункту, но так, чтобы было всё видно: где свои и где чужие. Так сказать проникнуться и протрезветь, осознавая то, что врагов вокруг полно, а друзей почти не видно. Тем не менее, спасибо за откровенность. Конечно, у каждого есть свои недостатки, но я хочу, чтобы вы знали — вы мне не враги, ни скрытые, ни явные. Но и я вам, после вашего признания не друг. А посему, ничего вы не получите.
* * *
На календаре 6 июля. Шёл очередной, день войны, которой казалось, не будет конца и края. На большой, висящей в вестибюле карте я поправил линию фронта. Немцы взяли Вашковцы, Вижницу, Снятын; в Латвии мы оставили Зилупе; в Эстонии Антслу; в Белоруссии город Поставы перестал быть красным и, к сожалению, битва за Остров закончилась не в нашу пользу — потеряно восемьдесят шесть танков и открыт печальный счёт народного ополчения Ленинградской области (островской истребительный батальон). В санатории не скрывают реальной обстановки на фронте. Какой в этом смысл, если к нам поступают практически безнадёжные раненые, которые расскажут правду из самых первых уст и хорошо, что у нас нет никакой партийной ячейки или особого отдела. Такого можно наслушаться, что диву даёшься, как хромает организация проведения операций и насколько преисполнено мудрости командование. Вчера мы получили на лечение тридцать человек, доставленные санитарной авиацией. Два Douglas c-47 skytrain перевезли танкистов 3-й танковой дивизии 1-го механизированного корпуса. Отчасти, это пропагандистская акция, показывающая, что жизнь каждого бойца РККА важна и делается всё возможное. Каждый шаг фиксировался на плёнку, и кинохроника, как санитары выносят раненых с поля боя под прицельным огнём противника и как загружают на носилках в самолёты, так же будет использована в войне, только с другим названием. И наш поезд, который сейчас так же везёт красноармейцев, и врачи, совершающие свой подвиг, делающие невероятное и невозможное, о чём бы в мирное время трубили все газеты страны, а сейчас, обыденность — всё будет использовано. Но сколько бы не было бы сделано, всегда найдётся голос, который спросит: 'А сколько не перевезли и оставили там? Сколько могли, а не забрали?' Конечно, война это сплошное горе и несчастья, особенно для тех, кому не повезло. Но я считаю, что подобную правду замалчивать нельзя, это удел слабых. И все оправдания про политическую ситуацию, и просьбы понять сложившуюся неблагоприятную обстановку нужно понимать так, что хуже уже некуда и всё держится не благодаря, а вопреки.
Я уезжал из Ленинграда на следующее утро после полигонных испытаний с остановкой в Пушкин. Через Красное село сейчас не проехать: в сторону Северной Пальмиры идут беженцы, перегоняется скот, а на Запад войска. Железная дорога на грани коллапса и даже военные эшелоны стоят в очереди. Небо полыхало, словно там, на узловой станции, открылась заслонка огромной электродуговой печи. Проклятье Красной Армии — немецкие бомбардировщики на рассвете добрались до эшелона с топливом и порезвились вволю. Изнемогавший после сильной жары воздух неподвижно затих, а за лесом нависали чадящие клубы жирного дыма. Но людям было словно всё равно: то ли привыкли, то ли оставались равнодушными от безысходности. По бегущей через бесконечный дремучий лес дороге, забитой снующими машинами, медленными тракторами и конными повозками каждый следовал со своей целью. Лес был справа, и слева, и впереди и мне казалось, что нет ничего кроме леса. Я уже настолько привык к окружающей обстановке, что обыкновенные, ничем не привлекательные деревья становились в моих глазах живыми представителями ижорской природы, с которыми при иных обстоятельствах хотелось посидеть в одиночестве и потолковать за жизнь. Деревья, как и люди, встречаются разные. Иногда попадаются колченогие, низкорослые раскоряки, неуклюжие, но крепко цепляющиеся своими корнями, борющиеся за каждую пядь земли, за каждый просвет, где солнце даст силу. Эти невзрачные деревья очень жизнеспособны, крепки и, несмотря на свою скромную и, кажется, чахлую внешность, — своей невидимой частью ворочают валуны, рвут землю и силой упрямства, невероятной настойчивостью, бесстрашием, утверждают себя в жизни. Конечно, чаще встречаются стройные деревья, как те сосны, чья красота завораживает взгляд. Красивые великаны с обширными изящно подобранными кронами бархатно-пушистых ветвей, покачивающие идеальными пропорциями с гроздями шишек, роняющие семена новой жизни и поющие по ветру сказочную песнь. Они надменно возвышаются над другими, любуясь собой и как бы посмеиваясь над низкорослыми собратьями, говоря внешним видом о своём превосходстве. Но они, хотя и великаны, живут под тем же небом, принимают ласки того же солнца, питаются соками той же земли, которая создала мать-природа. Они довольны моментальным событием и иногда, по причине собственного высокомерия, забывают пускать вширь и вглубь свои корни. Они беззаботно тянутся ввысь, лишь бы через головы других не то чтобы дальше видеть и знать, что происходит вокруг, — а лишь показать себя. И наступает такой момент, когда забывается родство с землей, и они начинает хиреть. Проходит год-два и уже не слышно волшебной песни, а лишь идёт глуховатый стон и вместо шишек сыплется остаток прошлогодней хвои. Величие превращается в призрак. Птицы начинают избегать его, и лишь дятел станет избирательно долбить его клювом в поисках насекомых, в которых там нет недостатка. И вскоре лес избавляется от опасного и кичливого гордеца, заслоняющего солнце, а мелкая кривая сосна приветливо зашелестит ветвями и ещё глубже пустит корни в землю. Но и с ней возможны метаморфозы и кривая дрянь осыпается трухой от коварного торжества. И это правильно, ибо такова суть самой природы, выживает тот, кто сумел рационально распределить данное и приобретённое. Не так ли с людьми бывает иногда? Вот они, умные, воспитанные, пригожие. Проходит немного времени и уже спешат, расталкивают плечами, пытаются добраться до самого верха и рвут связывающие нити, без которых всё становится напрасно. Но сейчас всё по-другому, требуются не хитрые и изворотливые, привыкшие жить — выжидая, пока освободится место под солнцем, или те, которым всё было дано изначально, и, не имея закалки трудностей жизни падающих от первого удара, а те, кто способен на поступок, отвратив самое дорогое в себе, призрев смерть. Это особая категория людей. И тут подойдут и стройные и кривые, важно, что у них внутри. Так размышлял я, озираясь по сторонам дороги, уходящей на многие мили в бесконечные лесные просторы. Когда едешь далеко, быстро и молчаливо, думается много. И мысли чередуются, быстро сменяясь, как меняется, на первый взгляд изумрудный и вместе с тем бесконечно разнообразный ижорский пейзаж.
Уже несколько раз я останавливался, уходил в чащу и возвращался. Вот и сейчас я съехал с главной дороги и углубился в лес, где уже пешком побрёл по древней, успевшей зарасти просеке, обещавшей тайны и приключения. То была старая, потерявшая очертания и испещрённая канавами дорога, где нередко и не за один год она прорывалась талыми водами на два-три фута в глубину, превращаясь в необъятные лужи до самого мая. Разросшиеся по её обочинам кусты густо переплелись друг с другом, образовав над тропою тёмный свод. По обеим сторонам текли стремительные ручьи, и можно было предположить, что порою не просто так вода вырывалась из берегов, заливая и саму дорогу. Словно сама природа не желала разделить с кем-нибудь своё одиночество. Здесь было так темно, что вскоре я потерял всякое представление о том, куда вела эта тропа, уходящая всё дальше на Запад. Она петляла через глубокую лощину, со всех сторон зажатую огромными елями. Окаймлявший её тёмный лес не пропускал солнечного света и ей богу, двигался, будто в тоннеле. Прошло три четверти часа, пока, наконец, не показался подходящий участок. Впереди, справа и слева — повсюду из скрывшихся под корнями невидимых источников струилась родниковая вода. Постепенно становясь всё шире и глубже, эти прозрачные потоки устремлялись в одном направлении и, ныряя под плоский камень, впадали в ручей, несущей прозрачную воду в реку Оредеж. Посреди усталого, оцепенелого молчания, что царило под неподвижными тенями деревьев, этот шум стремительной, бурлящей воды невысокого водопада казался неуместным, и я невольно остановился возле упавшего дерева. Глядя, как в потоке проносятся веточки и травинки, что в безумной гонке обрушиваются в пенный водоворот и замирают в заторе у двух валунов, я отдал команду 'Помощнику'. Корабль преступил к подготовительной работе, и вскоре в недрах образовалась пустота, окаймлённая декоративными бревенчатыми стенами. Рядом возникли ушедшие в грунт по самую крышу строения, а под водопадом появилась турбина маленькой станции. Возле тропинки, как шляпка подберёзовика вырос неотличимый от случайного камня гранитный колпак ДОТа, а чуть дальше, на границе с болотом появилась длинная полоска твёрдой земли. Не зная о ней ни один, даже самый умелый лётчик не рискнёт сажать тут свой самолёт. А теперь назад, рядом с деревней, где свекольные поля мне нужно успеть вырыть и наполнить консервами склад. Там же пристроится яма под силос и навес для сена. Дороги к этим запасам нет, только тропка, наподобие той, что оставляет коза или заблудший теленок, о которой будут знать несколько человек. То есть что вынес на своих плечах, то и твоё.
Восемьдесят пять миль за спиной и вскоре помощник подал очередной сигнал. Начинается возвышенность и, судя по всему, совсем скоро здесь наметится линия обороны. Чуть дальше по дороге город Луга и там же протекает одноимённая река. Мне туда, в штаб обороны, но пока нужно кое-что сделать в очередной раз. Рационально распределить данное и приобретённое, вот что я хотел пояснить в нашем последнем разговоре с Кузнецовым на полигоне и он, похоже, уловил фабулу. Ещё никому и в голову не приходила такая шальная мысль, что буквально через пару дней начнётся битва за Ленинград. Всё ещё верили, что первые неудачные дни останутся позади и армия соберётся, сплотит ряды и нанесёт ответный удар. Убедить было сложно, Жданов вообще просто отмахнулся и просил не лезть не в своё дело, но дал поручение, — как он это всегда умел — вникнуть в суть проблемы и в случае успеха доложить в Москву, какой он молодец. Неудачи интересны только статистам, а им Андрей Александрович быть не хотел. Кузнецов тоже не желал снискать звание неудачника и перевёл стрелки на Петра Сергеевича Попкова, но и сам не отстранился, тем более что я предлагал усилить ленинградское ополчение и все прежние прожекты приносили плоды. Ставка ещё не успела издать приказ о начале строительства оборонительных рубежей на фронте Кингисепп-Толмачёво-Огарели-Бабино-Кириши (до совхоза Муравейно), а так же отсечную позицию на рубеже Луга-Шимск и прикрытии направления Гдов-Ленинград, Луга-Ленинград, Шимск-Ленинград, а мы уже тут как тут. На опережение, так сказать.
Станция Ленинград-Товарный-Витебский с середины мая начала принимать эшелоны с фигурным железобетонным брусом и отливками, скапливая их на складе. И когда настало время, мы пригласили комиссию из горкома и 52-го Спецстроя , с начальником которого поддерживали хорошее отношения. Парни Заболотного за четыре часа под пристальным наблюдением экспертов без использования какой-либо серьёзной техники (не считая козлового крана из брёвен), без опыта подобного строительства имея на руках только чертёж инженера Колотовского, смогли возвести каркас пушечного ЖБОТа под казематную установку дот-4 (45-мм орудие), разработанной ОКБ-43. То есть восемь человек строили два сооружения в сутки. А если был запас по времени на схватывание бетона, то можно было использовать не дефицитную в настоящий момент танковую 20-К спаренную с пулемётом, а универсальную 45-мм пушку 21-К на тумбе. Как зенитное орудие оно себя уже изжило, и флот в ней не нуждался, зато в фортификационных сооружениях вполне могло послужить. В перспективе можно было использовать 45-мм выстрел 53-УБР-243П с подкалиберным бронебойно-трассирующим снарядом катушечной формы 53-БР-240П, который только ещё в марте будущего года будет разработан Бурмистровым и Константиновым, но уже похожий есть на моих складах. Командиры вражеских танков и самоходок не без удивления воспримут нашу артиллерию, попади они под прицельный огонь. Членами комиссии так же рассматривался вопрос поставок казематной артиллерийской установки Л-17, образца сорокового года, но их количество было смешным, хотя и выпускались под боком на Кировском заводе, вот только продолжения не получилось.
