— И где располагается этот грот?
Я извлёк из портфеля письмо с нарисованным планом и протянул её Дмитриеву.
— Вот, полюбуйтесь. Надеюсь, с ятями проблем нет?
— Возле лодочной станции? Так это совсем рядом! — воскликнул он, бегло ознакомившись с текстом послания и рисунком.
— Иван Дмитриевич, в письме говориться просто о несметных сокровищах Александра Петровича Ольденбургского и вручённой ему казны из Казани. Строчки из цифр в конце письма означают расстояние от трёх церквей. Если взять карту, на которую ссылается автор послания, курвиметром измерить радиус и провести линии циркулем, то на пересечении можно получить точные места захоронок. Я поработал с дореволюционной картой и вот, что получилось.
Расстелив план города и окрестностей, я показал на точки с номерами от одного до двадцати. Римскими цифрами были обозначены церкви.
— Однако... — выдавил из себя Дмитриев удивление.
— Вот, вот, — подтвердил я. — Такое случается только раз в жизни, да и то не у каждого. Поэтому попрошу вас выделить надёжных людей на раскоп. Если отыщем крупный, то значит, есть и другие. А если нет...
— Выделить людей можно, но поручиться за них я не могу, — с сожалением констатировал Иван Дмитриевич. — Предположим, что там действительно французское золото, тогда это уже вопрос политический. Если только привлечь работников райкома, но все на возведении укреплений, да и в Толмачёво кого-то отправить нужно.
— Отзовите нужных людей. Хотя бы на сегодня. А для поездки на станцию воспользуйтесь моим автобусом.
Спустя час я и группа товарищей оказались у разрушенных сараев. Люди разбились на пары и, постукивая черенками лопат в поисках пустот стали обследовать местность. Разочаровавшись, кто-то вскоре предался перекуру, проигнорировав поиски. Некоторые попутно обсуждали услышанную от меня информацию о траншеекопателе КГ-65 и сравнивали со своей ежедневной нормой в три куба. С четверть часа ни у кого даже намёка на обнаружение подземелья не появилось. Побродив для вида возле нужного места и постукивая лопатой по земле, я спросил у ближайшего ко мне человека, где бы он стал размещать схрон?
— Да вот в том бы месте, где вы лопатой ковыряете, я бы и начал, — с сарказмом ответил тот.
— В таком случае, как вас товарищ?
— Теплухин, Николай Николаевич.
— Вот и начинайте Николай Николаевич копать. Проверим вашу удачу.
Удача Теплухина, понятное дело, не подвела. Буквально с первого раза лопата уверенно стала погружаться на полный штык, словно землю когда-то взрыхлили, а дальше пошла песчаная подушка. Вокруг землекопа тут же пристроились остальные и глухой стук обо что-то железное, не заставил себя долго ждать. В выкопанной яме явно просматривалась крышка металлического люка и большой замок на петлях. Двух мнений быть не могло, нашли то, что искали. Люди приободрились и даже стали шутить.
— Товарищи, — произнёс я. — Постарайтесь аккуратно расширить яму, и пошлите за секретарём райкома. Похоже, не зря поработали. Ставлю свои часы против ваших папирос — сокровища принца там.
Обработанный тонким слоем пушечного сала люк вскрыли уже в присутствии Дмитриева. Замок и петли оказались необычайно крепкими, но лом и кувалда не только оружие пролетариата, а ещё и универсальный ключ к запорам. Обождав, когда принесут керосиновую лампу и лестницу, Теплухин, как доказавший, что Фортуна в макушку его всё же поцеловала, первым отправился исследовать грот, чтобы буквально через минуту выскочить оттуда с глазами как чайные блюдца и заявить:
— Там, там, там принц на сундуке сидит.
— Какой нахрен принц, Коля? — отмахнулся от подобных заявлений секретарь райкома комсомола.
— Без головы.
Иван Дмитриевич уныло посмотрел на подчинённых, взял лампу и спустился по лестнице сам. Пройдя узкий тамбур, он увидел тот самый сундук и стоящий на нём пошивочный бюст, на котором висел парадный мундир. При определённом свете, и предварительно накрутив себя, действительно, многое можно было представить. Особенно когда перед спуском в подземелье начинают предсказывать про встречу с приведениями и прочей спиритической дрянью. Но если быть честным самим с собой, то лампу из рук он чуть не выронил. Обойдя ящик с костюмом, Дмитриев пошёл дальше. Прямой, как стрела коридор вёл куда-то бесконечно вдаль, а по бокам, до самого потолка на стеллажах стояли ящики. 'М1895/1914 Colt automatic gun', — читалась надпись на одном из многих и приписка мелом по-русски о принадлежности Казанскому арсеналу. Весь грот с правой стороны был заставлен станковыми пулемётами, теми самыми, которые якобы сгорели в Казани. Пожар в августе семнадцатого натворил много бед, но видимо не все тайны того события оказались известны. С левой стороны разместились ручные пулемёты Льюиса. Впрочем, автор письма не солгал, нашлись и сокровища и золото. Они оказалось в первом несгораемом ящике, о который споткнулся Теплухин. Монеты номиналом в сто франков были завёрнуты в бумагу и колбасками выстроились по всему периметру сундука. Там же лежал мешочек с пятнадцатью алмазами. Всего монет насчитали семнадцать тысяч двести четырнадцать штук. Наверно, это был самый крупный клад, вырытый за последние пятьдесят лет. Тридцать пять пудов золота по частям вынесли наверх и тут начались сложности. Зная, что может последовать при подобной находке, Дмитриев распорядился выставить вооружённую охрану и побежал звонить в Ленинград. Пулемёты это замечательно и сейчас нужны как никогда. Тут он и своей властью найдёт им применение. Вот только в купе с этим чёртовом золотом всё кардинально менялось. Реши Иван Дмитриевич что-то самостоятельно, беды можно набраться по самое горло. Пропадёт одна единственная монетка и здравствуй край лютых морозов как для него самого, так и для всех стоящих рядом. Другой проблемой оказались сами подземелья, и как бы не пришлось отчаянно доказывать в суде о своём неведении и непричастности. Ведь не знал — равносильно не интересовался, а значит, упущение в работе. Усевшись напротив телефона, он связался с коммутатором и запросил соединения со Смольным. Николая Васильевича Минкина, с которым он частенько пересекался, на месте не было, но удалось дозвониться до дежурившего сегодня Штыкова. С Терентием Фомичом он был знаком шапочно, но это ни сколько не помешало общению.
Сначала он рассказал о событиях в общих чертах, но когда попросили пересказать в подробностях, случайно увёл нить разговора совершенно ни туда и поделился с собеседником тем, о чём думал.
'Приехал из Ленинграда ваш человек, — рассказывал он по телефону — консервы труженикам на укреплениях привёз. Спасибо, выручили. А то уже не знали, что завтра в котлы закладывать: одна картошка да горох. Документы его посмотрел, мандат от товарища Жданова при нём. Вроде, всё в порядке, как бы ни это письмишко, что мне показал. Ну откуда здесь подземелья? Может, в Могилёве они и существуют, только у нас их отродясь не было. Да и как бы их вырыли, что никто ни сном, ни духом? Пока он там с лопатами шастал, я поспрашивал у старожилов — в первый раз услышали. Да, были тут такие Грузинцевы, контра ещё та. И типография у них была и помещения, ... но Терентий Фомич! Мелковаты они для того масштаба, чтобы по городу и окрестностям такое провернуть. Там на самом деле капитальный, кирпичик к кирпичику здоровенный подвал метров в сто. Я своими глазами видел и сокровища и ящики с пулемётами на пару дивизий. Всё как в письме том, где про мятеж написано. Золото французское не иначе как для выплаты жалованья. Но я всё равно в сомнениях, чувствую — что-то не то. В общем, нужно решать что делать. Присылайте бронеавтомобиль и людей. Необходимо перевезти ценности подальше отсюда и другие подполья вскрывать. А пулемёты проверить нужно, да в оборону ставить'.
'Иван Дмитриевич, — отвечали из Смольного — что то я не понял. Вы там заговор раскрыли? Или это только личные предположения? Вы же поймите, на основании вашего объективного мнения будет зависеть, какие меры нам применять, какую разрабатывать стратегию действий'.
На секунду Дмитриеву показалось, что Штыков побоялся ответственности и тут же поймал себя на том, что и сам он хотел этот груз переложить на чьи то плечи. Да и какое сейчас имеет значение это давно канувший в небытие заговор? В этом цейтноте, когда еле успевали хоть как-то укрепить оборонительные позиции, важно же совсем другое — распределить пулемёты и увезти золото. Всё остальное можно оставить на потом, когда появится время. Но в Смольном упорно не хотели придавать первостепенное значение насущным проблемам, а пытались сделать упор на те, в которых понабивали руку. И то, что он совсем недавно думал точно так же, это понимание глупости, настолько взбесило Дмитриева, что он отбросил все политесы и уже собрался высказать свою точку зрения на решение проблемы, как вовремя остановился. Все его слова по велению сердца сейчас ничего не дадут. Как говориться, не в струю. Спасибо, не заострили внимание на том факте, что плохо исследовали вверенную область и не отыскали сокровища раньше.
'Терентий Фомич, — совершенно спокойно и ласково, как у него неплохо получалось, начал говорить Иван Дмитриевич, — я считаю, что контрреволюционный заговор имел место быть. Всё на это указывает. Не зря же товарищ Жданов прислал представителя. Но выяснить что-либо конкретное о тех событиях спустя четверть века будет затруднительно. По крайней мере, местными силами. Может это отголосок Союза инженерных организаций? Пусть решением этих вопросов занимается прокуратура. Это их хлеб и прямая обязанность. Мы со своей стороны и так сделали всё возможное и даже больше. Если ещё начнём вести поиски и уличать причастных, то двадцати четырёх часов в сутках не хватит. Правильно я мыслю?
'Конечно, не хватит', — охотно согласился Терентий Фомич.
'Товарищ Штыков! От лица всех коммунистов Луги, — запнулся он. — В связи с приближающейся линей фронта и эвакуации Госбанка прошу осуществить приёмку и перевозку золота с драгоценностями силами Гохрана' — произнёс на одном дыхании Иван Дмитриевич.
'А вот это правильно! Кстати, как продвигаются работы, есть ли в чём острая потребность?'
'Острая потребность в бульдозерах и мне тут сегодня подсказали, что есть такой роторный траншейный экскаватор как КГ-65. Построили его на Дмитровском заводе. Вот бы нам его сюда, в Лугу'.
На том конце провода Терентий Фомич что-то записал и пообещал помочь по мере сил и возможностей. На этом разговор завершился. Ни когда ждать поддержки, ни когда прибудут сотрудники Гохрана, ничего конкретного. Попроси он агитационных материалов, наверняка выполнили бы просьбу в полном объёме и в кратчайшие сроки. Дмитриев выругался про себя и подошёл к окну. На площади перед горкомом стояла полуторка, на которую уже заканчивали перегружать ящики из боковых багажных отделений огромного лайнерского автобуса ACF-Brill. Вокруг стояла толпа ребятишек и у всех в руках были большие бумажные пакеты. Приехавший из Ленинграда представитель оказался чрезмерно щедр к детворе и что-то втолковывал у раскрытых дверей милиционеру Яшину, который придерживал за руль новенький велосипед с круглой фарой. Вот они пожали друг другу руки, и, перекинув ремень через грудь ни то портфеля, ни то торбы почтальона, представитель запрыгнул в кузов грузовика, который сразу же рванул в сторону укреплений. Яшин же закрыл дверцу автобуса на ключ и, покатывая велосипед подле себя, направился к горкому.
'Ну вот, — подумал Дмитриев, — приехал, взбаламутил и уехал, а нам расхлёбывать, словно других дел нет. Сейчас Яшин ныть начнёт, что людей не хватает, а мне сопровождающего в Толмачёво отправить некого. Лучше б этот гость и не появлялся'. Как его взгляд зацепился за невзрачную надпись по борту: 'Dust to it'. Значение этих слов он не понял, но пообещал себе, что выяснит.
* * *
Ещё когда стоял вопрос об использовании траншеекопателя для прокладки кабелей я заказал построить в компаниях 'Car Wood Industries', 'Barber-Green' и 'Charles Machine Works' определённую часть от прототипа по предоставленным чертежам. На заводе в Кливленде его собрали, а дальше он отправился морем в Советский Союз. По большому счёту это и был КГ-65, только глубоко модернизированный, гораздо мощней, ходом как у гусеничного трактора и с максимально упрощённым управлением: один рычаг включал движение ковшей, второй регулировал глубину погружения. Приборная панель сообщала давление и температуру жидкостей, запас топлива и скорость. На нём можно было менять размер ковшей, и если в Ваганово было достаточно ширины траншеи в один ярд, то для противотанковых рвов нужно было ставить максимально допустимые. Тем не менее, даже при всём желании за один проход он бы не вырыл полноценный ров, но имел возможность сильно облегчить труд ленинградцев. Вот эти 'копатели' и появились под Лугой, когда я прибыл к полевому штабу трудового десанта, где старшим был двоюродный брат Рахиль Исааковны.
В образовавшейся ложбине между незаконченным противотанковым контрэскарпом и начинающимся болотом стояло несколько палаток и привязь с лошадьми. Тут же, в шаговой доступности протекал ручеёк от обустроенного родника, и располагалась полевая кухня с длинными сколоченными из досок столами и лавками. Над убранством столовой был сооружён навес с крышей из тех самых рулонов прошитого ладожского тростника, которые производились нашей артелью. Хоть какая-то забота о людях. Отрабатывавших трудовую повинность называли 'Эшелон'. Отчего так, мне виделся лишь один ответ — люди приезжали по железной дороге, на машинах и лошадях, или шли пешком одним составом. На месте или на сборных пунктах разбивались на сотни, те на бригады и звенья. Выстраиваясь неким тактическим боевым порядком, они строили фортификационные сооружения не в разнобой, а как единый механизм. Одни сменяли других как составы на железной дороге: колонна за колонной и кто-то, подметив это, придумал название. Ещё не пришло время создания трудовых армий, и выезжали всего на семь дней, но это уже была та самая первая ласточка, сообщавшая, что война затронет все слои населения. И если заводчане, в большинстве своём воспринимали повинность как одной дополнительной трудной работой, то со стороны интеллигенции после первого дня рытья земли начинался ропот. Обострение взаимоотношений общества и власти достигало апогея на третий-четвёртый день, после чего начиналась физическая расправа. Так как нормы распределялись не только на отдельного человека, а ещё и на коллектив, общество реагировало со всей жестокостью. И если звено не отрывало траншею, то, ни о каком прекращении работы даже речи ни велось, двенадцать часов в сутки становилось нормой. Люди видели кризис и не знали, как из него выйти. Прямо как в той старой книжке, когда давно не было дождя, и народу предложили копать рвы за рвами, обещая приход долгожданной влаги. Что бы ни говорили на собраниях и митингах, а система стимулирования труда подразделяется на три группы: материальное вознаграждение, морально-нравственные побуждения и обязательства, и принуждение с наказанием. И как ты не крути и не рви горло, фундаментальная наука с места не сдвинется, а военное время стало тем водоразделом, который отсёк все социальные процессы, происходившие до него. Поэты стали прятать ссадины и синяки, сокрушаясь о непонимание людьми лирики. Музыканты с ужасом посматривали на кровавые мозоли, и прикидывали, когда смычки вновь согласятся служить и дружить со струнами. Лишь будущие архитекторы с открытыми ртами и перевязанными бинтами ладонями копали и одновременно слушали лекцию своего профессора о подневольном труде в Древнем Риме, принятом Указе ВС СССР от 26 июня 1940 года и их небольшой разнице. Профессор умудрялся декларировать, бросать землю и расспрашивать своих учеников про векторы, изометрию и проекцию на примере противотанковых рвов. За этим занятием я и застал ленинградский трудовой десант, отправленный в помощь строительному управлению армии, и мой призыв прерваться на четверть часа для фотосессии вызвал шквал недовольства и рекомендацию проверить начальство. Что ж, так даже лучше. Дело в том, что любая подготовка чего бы то ни было всегда начинается в атмосфере маловерия. В душе каждого из нас открывается духовная пустыня и непонимание. Не всегда то, что поддаётся логике, есть последняя истина. Иногда, приходится мыслить иррационально, и то, что произошло дальше, только укрепило во мне эту идею. В палатке, вместо трудящихся в поте лица за картой и чертежами начальства я застал странную компанию из пяти девиц и одного хлыща, пьющих вино. Тут и предугадывать ничего не нужно: социальное равенство во всей красе. Одного только я понять не мог, как эти женщины с завышенной социальной ответственностью, со следами косметики, дорогими причёсками и кружевным бельём оказались здесь, а не решили проблемы ещё на стадии формирования трудовых батальонов. Или там слишком много запросили за отсрочку и липовые справки или попались нетерпимые к любому виду коррупции? Тем не менее, висящий на груди фотоаппарат оказался в моих руках, и вспышка осветила весь этот сложившийся вертеп. Боже мой, да тут сплошь известные люди! Не иначе идёт репетиция по Еврепиду, где афинские женщины попали под буйное влияние Диониса и предались греху.
