Ближе к полуночи над немецкими позициями пролетели самолёты и сбросили несколько контейнеров с парашютами. Отчётливо видные при появляющемся лунном свете купола медленно опускались на землю. Бойцы с сожалением провожали глазами так нужный груз, не в первый раз, оказывавшийся по ту сторону фронта. 'Снова летуны промазали' — прямо просилось с губ, как через некоторое время на месте приземления раздались взрывы. Похоже, трофейным бригадам 9-го пехотного полка немцев сильно не повезло, так как, судя по всему, не менее полутоны взрывчатки оказалось в каждом подарке. Вскоре ночное бомбометание повторилось, только вместо сильных взрывов, из контейнеров повалил дым и над полем стали слышны звуки множества моторов. На аэродром Луполово, один за другим заходили на посадку чёрные как уголь самолёты 'Curtiss-Wright' С-46 'Commando'. Все пять штук. И едва первый из них замер чуть в стороне от здания аэропорта, как из широченного открытого люка выставили трап рольганг с направляющими полозьями и по ним скатился маленький автомобиль, а за ним, по роликам стали сползать снарядные ящики. Минута-другая, и возле борта образовались штабеля, словно десятки рабочих рук не зная усталости, трудились над выгрузкой. Сто, двести или даже больше ящиков, пока их объём практически не сровнялся с самим самолётом. Впрочем, никто и не задавался подсчётами; их тут же перегружали в грузовики и они убывали, уступая место гужевым повозкам. Маленький автомобиль тем временем оказался у следующего борта, и уже там разворачивалась точно такая же картина, только по транспортёру уже скатывались мешки с концентратами или консервами, сахаром или мукой и прочим довольствием. Наконец объявили погрузку, и первый борт стал принимать раненых. Всех, кто участвовал в разгрузке транспортов, выстроили в линию и стали подавать пустые носилки, на которых укладывали эвакуируемых. Больше похожие на спортсменов-пятиборцев, летчики, словно пушинку подхватывали носилки с раненым и тут же объявлялись вторая пара, принимая следующие. Работая как великолепно слаженный механизм, они вызывали удивление у повидавших всякого санитаров. Возле самолёта вновь объявилась маленькая машина, и покинувший её человек в лётном шлеме и кителе без знаков различия забрался вместе с ранеными внутрь. Вскоре он показался у люка, и пустые носилки начали вновь передавать обратно. Кто-то из аэродромных служащих заметил, что погрузили больше сотни, но его мнения никто не стал слушать, так как остальные санитарные самолёты так же стали принимать раненых и людские очереди разбились на новые нитки, где уже стало не до подсчётов. Сейчас всё зависело от скорости. Одна единственная мина в такой толпе наделает столько бед, что весь труд пойдёт насмарку. Ходячие поднимались своим ходом одними из последних, пока не осталось никого. Ответственный за ранбольных командир 224-го отдельного медико-санитарного батальона 172-й дивизии Паршин стал передавать завязанные в простыни списки и медицинские карты человеку на маленькой машине, снующему от одного борта к другому и был ошарашен, когда ему высказали, отчего так мало бойцов доставили на аэродром. В представлении Алексея Ивановича, раненые в самолётах должны были лежать как кильки в консервной банке, но он отчётливо видел закреплённые на стропах одни над другими носилки с людьми. Мало того, оставалось свободное пространство возле приёмного люка, и он горько сожалел, что не поверили радиограмме. Ну не могли всего пять, пусть и таких больших самолётов забрать свозимых со всех участков обороны около трёх тысяч раненых. Двести пятьдесят уже было потолком, а привезли почти восемьсот и не потеряли ни одного по дороге. Да, строили предположения, что будет несколько рейсов за ночь, но как выяснилось, ошиблись. Медики не рискнули и обрекли на неизвестность почти две тысячи человек. Да и никто бы не рискнул.
Спустя сорок минут с момента приземления, натужено гудя моторами, невзирая на начавшийся ливень, первый транспорт пошёл на взлёт, а над позициями немецких гаубиц вновь раскрылись парашюты. Бледный как сама смерть парашютный шёлк, сдерживаемый воздушным потоком, неумолимо приближал к земле своих первенцев. С непередаваемым грохотом разрывы сотрясли пригород Могилёва, и последние два осветили столбом огня ночное небо необычайно ярко. Вроде и не мощный как прошедший двумя днями раньше налёт эскадрильи бомбардировщиков, а эффект впечатлял не меньше. Чадя жирным дымом, горело разлившееся топливо. Горело неестественно долго и даже пугающе, захватывая всё новые участки земли и пожирая всё, что было подвластно огню, а капли дождя только раззадоривали его. Похоже, завтрашнего наступления, скорее всего можно не ожидать, так как за всё время на поле не упало ни единого снаряда и у немецких артиллеристов появились совсем другие заботы. Под звуки разрывов опустевший аэродром покидали последние гружёные подводы и редкие грузовики, среди которых затерялся маленький автомобиль с длинной антенной.
Добравшись до расположения 747-го полка, я предъявил свои документы и попросил дежурного отвести меня к батальонному комиссару для передачи не терпящих отлагательства инструкций. Фактически, сам инструмент комиссаров был устранён Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1940 года, но 15 июля сорок первого его восстановили вновь. Не уверен, что кадровые мероприятия из замполитов в комиссары в осаждённом городе произошли, однако никто не смутился при слове 'комиссар'.
Несмотря на то, что стрелки на часах показывали далеко за полночь, Кузнецов и секретарь партбюро полка Монахов не спали, ожидая прибытия с совещания своего командира и начальника штаба. В помещении, из-за большого количества книг похожего на библиотеку, соблюдалась светомаскировка: окна были плотно зашторены, и вместо лампочки под потолком тускло горела керосиновая лампа на столе, хотя электричество ещё было, и звук тарахтящего в ночи генератора можно было уловить. Скудная обстановка из нескольких столов со стульями, заправленной кроватью и устоявшегося, даже въевшегося во всё запаха табачного дыма, не успевавшего выветриться от постоянного курения была мрачна и тревожна. Совсем недавно тут ожидали своей очереди на эвакуацию партийные начальники, а теперь находился штаб полка. Тот исполин, который именовался политотделом полка, уже был готов сдаться. Особенно эта обречённость ощущалась здесь. Там, где порядок и дисциплина заменяется очередным стаканом спирта, ясно одно — командный состав сломлен и всем своим истерзанным существом ожидает скорейшей смерти. Я чувствовал отголоски их невыносимых, рвущих плоть мук, с которыми они долго и упрямо боролись, не прогибались, воодушевляли, но по итогу врали своим товарищам мужественно и прямо глядя в их лица. Человеческие силы не безграничны. Даже у русского человека есть свой предел прочности. И до этого предела остался шаг.
— Здравствуйте товарищи, — поздоровался я и чуть не закашлялся. — Прошу извинить за поздний визит, да всё никак не получалось прорваться к вам. По поводу моего прилёта вас должны были известить из Смольного специальной радиограммой.
— Здравствуйте, — недружелюбно и сухо произнёс батальонный комиссар, даже не скрывая бутыль с самогоном. — Известили. Только с безопасностью здесь немного сложновато. Надолго к нам?
Валерий Фёдорович Кузнецов был среднего роста, черноволосый, с широким носом и большими карими глазами. В отличие от выбритого 'под ноль' Монахова, носил чёлочку и старался выглядеть чуть элегантнее. Не обращая внимания на негативный настрой комиссара, я достал из портфеля пару листов с типографским шрифтом, конверт с сургучными печатями, пожелтевший от времени снимок вкупе со свежими фотографиями, и положив всё рядом с лампой. На обороте старой фотографии карандашом было подписано 'Могилёв-38'.
— Товарищ Жданов просил способствовать в разрешении одной проблемы в кратчайший срок, так что вопрос моей безопасности и возвращения назад никоим образом не побеспокоит вас, — тихо проговорил я. — Вам и без того будет чем заняться да и нашего разговора никогда не было, и вспоминать о нём совсем необязательно. Однако эти бланки вам стоит подписать.
Как только Монахов с Кузнецовом поставили подписи о неразглашении, я вернул бланки в портфель и перевернул фотографии лицевой стороной.
— Судя по всему, материальные возможности обороны города иссякнут через неделю, и вам придётся прорывать кольцо окружения, сопровождая один груз. Смотрите внимательно на фото и запоминайте. Вот здесь в пригороде, здесь на севере, и здесь крестиком обозначены базы, созданные по поручению... просто созданные. Ожидаемо, что может настать то время, когда они станут единственной возможностью поддержания вашей боеспособности. В конверте описан порядок вскрытия. Карточки изучить как устав партии и беречь от чужого глаза. Далее, — произнёс я, переворачивая новый снимок. — Эту неделю вам нужно продержаться, и дано добро на расконсервацию объекта 'Ромашка'. Рядом с аэродромом есть подземные гаражи, в которых размещены технические средства, и небольшой запас припасов на случай неприятностей. В самом начале мая часть их обновили, а кое-что, из-за преступной халатности, к сожалению, не успели.
— Позвольте узнать, — начал Кузнецов, дыхнув на меня алкогольным амбре. — О каких технических средствах идёт речь?
Мне хотелось опрокинуть со стола бутыль с вонючим пойлом, но пришлось сдерживаться.
— Вот список, ознакомьтесь.
Монахов принял желтоватый лист с напечатанным перечнем и озвучил вслух наиболее значимые:
— Четыре 120-мм миномёта с тягачами Т-26Т2 и восемьсот мин, из них двести большой ёмкости. Один танк КВ и триста выстрелов унитарного заряжания, два бронеавтомобиля БА-11 с радиостанцией 71-ТК-3. Две противотанковые пушки 51-К с трофейными польскими двухтонными тягачами С2Р и тысяча двести унитарных патронов 45-мм, одна ЗСУ 29-К с девяносто шестью унитарными патронами 76,2 мм и французская машина снабжения Lorraine 37 L.
— Ого! — восхитился батальонный комиссар. — По нынешним временам это целое сокровище. Жаль, командир пока не знает.
— Не стоит так радоваться, — скептически произнёс я. — Если КВ и БА появились там относительно недавно, то польские тягачи и грузовики ЯГ-10 совсем не внушают доверия, хоть и проходят по второй категории. Непонятно что стало с жидкостями и аккумуляторами. Патронов не так много, а бронебойных снарядов всего процентов пятнадцать. В общем, оставляю информацию на ваше усмотрение, но я бы послал людей прямо сейчас, не дожидаясь возвращения подполковника Щеглова. К тому же, следует озаботиться экипажами и снимать технику с консервации. Обратите внимание на 425-й полк из 110-й дивизии.
— А там, что не так? — спросил Монахов.
— От вас двадцать пять вёрст, деревня Сухари. Там собрались остатки 20-го механизированного корпуса. Наша рекомендация действовать с ними сообща. И раз вспомнили вашего командира, передайте ему подарок от горкома Ленинграда и 181 завода 'Двигатель' — полную машину ППД-40, стоящую возле штаба. Там, на сидении вещмешок. Это уже вам от меня.
— Товарищам из Ленинграда — спасибо. А что на базах? — спросил комиссар.
— Василий Фёдорович, то, что лежало в арсеналах мёртвым грузом. Для армии это было откровенное старье, с которым не жалко расстаться, а для поставленных тогда партией задач вполне подходило. Станковые пулемёты Гочкис под 8-мм французский винтовочный патрон, карабины с царских времён, сапёрный инвентарь и даже сабли с казачьими пиками.
Кузнецов с Монаховым хмыкнули. Актуальность холодного оружия вроде как ушла в историю, и стало понятно, отчего о базах не говорили в серьёз.
— Тем не менее, там складированы боеприпасы на пару рот, продукты длительного хранения, топливо в бочках и что-то по мелочи вроде полевой кухни или малой кузнечной мастерской. Когда полк пойдёт на прорыв, эти мелочи в лесах станут подспорьем и поспособствует укреплению морально-политического духа бойцов и авторитету партии. В нынешней обстановке, — я брезгливо бросил взгляд на бутыль — это очень важно.
Комиссар поджал губы и задал волнующий его вопрос:
— Вы точно знаете, что решение об оставлении Могилёва будет принято?
— Товарищи, я передал вам лишь то, что сказано в отчётах аналитиков. Поэтому готовьтесь к развитию наихудшего сценария. Теоритически, вам могут приказать обвязаться гранатами и броситься под вражеские танки. Вы, конечно, до них не добежите, но вам уже будет всё равно. Решение будет принято сообразно обстановке. Пока вы отвлекаете на себя значительные силы противника, оборона города имеет смысл.
— А почему вы обратились к нам, а не напрямую к Черниченко? Чем это вызвано?
— Кузнецов, ты задаешь правильные вопросы. Просто у комиссара дивизии Черниченко шансов выбраться и вывезти предметы в целости и сохранности, практически нет. У вас он тоже мал, но здесь играют роль только цифры: двадцать два процента больше четырнадцати.
Командирам не потребовалось время для осмысления озвученной информации: шансы были, пусть и призрачные, но не нулевые, как они совсем недавно представляли в разговорах между собой. Это чуточку добавило оптимизма, вот только не объясняло очевидного.
— И эти предметы нельзя было сегодня эвакуировать самолётами? — спросил Монахов.
— Не было уверенности, что они добрались бы до аэродрома, прикажи мы это сделать заранее. К тому же, прогноз погоды негативный, сильные дожди всю неделю. Решения о взлёте принимали сами пилоты. Ещё вопросы?
Вопросов больше не последовало, хотя тот факт, что ранеными могли пожертвовать в отличие от секретного груза, заставил их напрячься. Посмотрев на часы, я произнёс:
— Если ничего не изменится, инструкции я передам перед самым началом операции. Поставьте в известность начальника штаба майора Златоустовского. Он же отвечает за третий участок обороны?
— Да, это так.
— В таком случае, не стану вас отягощать своим присутствием. Товарищ Монахов, не сочтите за труд, выделите сообразительного провожатого к генералу Романову, чтобы не препятствовали проезду этой ночью. У меня есть мандат для комендатуры, но до полковника Горячева ещё нужно как-то добраться. Я обожду на свежем воздухе, не выношу табачного дыма. До встречи, товарищи.
Выйдя на улицу, пришлось прождать пару минут, когда подвели сержанта с бочонком в руке и, указав на меня, сказали:
— Подгорный, сопроводишь товарища до города.
Вынув из портфеля фонарик, я включил его и передал сопровождающему. Явно обрадовавшись, что не придётся таскать тяжёлую карбидную лампу, сержант вернул бочонок и произнёс:
— Следуйте за мной.
Отойдя от здания библиотеки, где размещался штаб, я разговорился со своим проводником, и тут же выяснилось причина, по которой сержанта закрепили за мной. В тридцать восьмом, когда заговорили о Могилёве, как о новой столице республики, призёр велосипедных гонок и выпускник строительного техникума Алексей Дмитриевич Подгорный был направлен сюда по комсомольской путёвке. Строил современную гостиницу 'Днепр' на 120 мест и несколько домов возле площади Ленина с 'необъятными квартирами'. А когда граница отодвинулась на Запад, масштабные стройки стали затихать и специалист вернулся домой. На войну ушёл добровольцем и необъяснимым образом вновь оказался тут.
