— Передавайте дяде привет, хотя я понятия не имею, кто он, а теперь о деле. Самолёт оборудован аэрофотоаппаратом АФА-13. Постарайтесь использовать все сто пятьдесят кадров. Сейчас под Смоленском решается многое, эти снимки могут помочь, и они же станут вашим боевым заданием.
* * *
(день оставления города Могилёв советскими войсками)
Последние реактивные снаряды с осипшим воем и рёвом измученного ишака покинули направляющие и, оставляя за собой жирный чёрный дым, полетели в сторону немецких позиций. Шесть установок накрыли одну милю фронта 23-й пехотной дивизии, выпустив по врагу восемнадцать 158-мм фугасных мин каждая. Ущерб незначительный, но залп был рассчитан вовсе не на уничтожение. Приданные мне бойцы сапёрного взвода из роты майора Ковалёва по-деловому, подтащил ящики с динамитом под колёса реактивных минометов, и пока лейтенант проверял детонаторы на заминированной позиции, стали размещаться в 'трофейных' ганомагах. Проведённые на Корабле сутки не сделали из них универсальных солдат, но кое-что они уже могли, по крайней мере, имели представление, что делать и как. Не дожидаясь меня, машины рванули к точке сбора. С этого момента у нас разные дороги и провожая ребят взглядом, я пожелал им удачи. Успех сегодняшней операции во многом будет зависеть от их слаженной работы и профессионализма. А тем временем окрестности Могилёва сотрясались от канонады, вся дивизионная артиллерия, начиная от ротных миномётов и заканчивая извлечёнными из подземелий 155-мм гаубицами, расходовала оставшийся боекомплект, посылая снаряды в последний раз. Земля на южной и восточной части города вздыхала и охала. И в какой-то момент всё прекратилось, чтобы спустя пары минут отметиться серией взрывов в самом городе. На позициях советской артиллерии стали рваться заряды. Всё, что нельзя было взять с собой, не должно было достаться врагу. Исключение сделали для лошадей.
Поддёрнутую влажным туманом улицу я проскочил на одном дыхании. Моросить так и не перестало. Ещё накануне лето добавило пару градусов тепла — а теперь... снова сыро и промозгло. Ворота в госпиталь были распахнуты, возле подъезда одиноко стояла запряжённая в телегу лошадь, похрапывая и постукивая копытом. Возница укрылся от дождя под плотной плащ-палаткой и если бы не вспыхнувший янтарный огонёк зажжённой спички из-под огромного капюшона, то подумал бы, что он уснул. Заскочив на ступеньки, я еле удержался на ногах. Кровь, буквально лужицы крови заливали их, и эти пятна на полу привели в полуподвальное помещение.
Я посмотрел на свисающую с потолка лампу, убогий источник света. Прикрученный до самого низа фитиль, сильно коптил. Сажа и пыль толстым слоем лежали на выщербленном, треснувшем стекле. Но именно это наслоение, давившие тусклые лучи как раз и придавало в глазах лежавших бойцов сводного полка капельку надежды, исходящей от лампы, как некое особое очарование последнего шанса. Такой же неяркий, как самый блеклый цветок, он мягко ласкал взгляд санитарки, полный слёз и отчаянья, страха и веры. Это слабое рассеянное свечение преобразовывало нищету, грязь, запах, все неприглядные стороны превращённого в приёмный покой подвала корпусной больницы им. Семашко и его обитателей. В эту ночь свет закоптелой лампы стёр в помещении полуразрушенного госпиталя все его недостатки.
— Внимание! — громко произнёс я. — Все, кто способен передвигаться, идём на выход. Эвакуация. Персонал дивизионного госпиталя получил приказ забрать всех. Осталась последняя машина. Будем прорываться.
Несколько человек пробовали приподняться и со стонами падали вновь. Все, кто мог хоть как-то ходить уже убыли. Возле меня появился мужчина в белом халате и шапочке.
— Вы кто?
— Пашанин, Фёдор Ионович, младший врач отдельного медико-санитарного 224-го батальона. Нам приказали находиться здесь. Владимир Петрович просил. Сюда наверняка ещё будут доставлять ранбольных со станции. Если все покинут госпиталь, кто им окажет помощь?
— Есть ещё раненые? — спросил я у санитарки.
— Безнадёжные, — почти одними губами произнесла она и указала рукой вглубь помещения.
Как по мне, то безнадёжные были перед моими глазами, но видимо я ошибался.
— Как звать?
— Катя.
— Веди.
Девушка помогла с носилками и понуро побрела к завешенному простынёй проходу, разделявшую застиранным полотном ещё живых от почти мёртвых. За пологом располагалась бойлерная и прямо на полу, на окровавленном брезенте, тряпках, плащ-палатках и составленных снарядных ящиках лежали умирающие солдаты. Среди них почти бездыханным я заметил майора Катюшина. Грудь Василия Александровича была пробита пулями, и наложенные прямо поверх гимнастёрки бинты не особо сдерживали кровь. Рядом с ним хрипел от боли Владимиров, тот самый капитан милиции, удерживающий позиции в Пашково.
— Спасибо, дальше я сам, — сказал ей, — принимая отчёт Помощника, и сразу же активировал расширенный портал, захватывая всех находящихся в подвале.
Времени на разговоры уже не осталось. Многим действительно отводились минуты, и ставить на весы целесообразность объяснения оставления раненых в руках врага без медицинской помощи теряло смысл. Пашанин, если согласится, вновь окажется тут, и мне показалось, что своей уверенностью он уже всё сказал.
'Корабль, требуется срочно оказать помощь раненым'.
'Семьдесят восемь объектов приняты. Тридцать четыре объекта в критическом состоянии. Двум объектам угрозы здоровью нет'.
Два объекта это Пашанин и Катя. И как скоро выяснилось, они сознательно согласились остаться в госпитале, плюнув на угрозу оказаться в плену, на репрессии, которые могут последовать и даже потери самой жизни. Что Корабль мог сделать для этих, безусловно, смелых людей? Повысить квалификацию в теории, улучшить здоровье и устранить последствия перенесённых стрессов, дать знание языка врагов и немного навыков? — даже не обсуждается. Всё это им пригодится прямо сейчас, ведь утром они передадут четверых солдат вермахта, которых лечили наравне со всеми и обгоревшего лётчика из Дрездена, сбитого над городом два дня назад. 24 июля расстрела пленных возле здания комендатуры не случилось. Что бы ни говорили, а врачам, в большинстве случаев, между собой можно договориться, даже невзирая на боевые действия сторон. И пока было время, Корабль создавал в подвале ещё один этаж с галереей и ответвлениями, заполненный всем необходимым для работы Могилёвских больниц. В сентябре, собранных со всей округи раненых должны будут перевести в здание культпросвета, а потом всех объединят на Виленской. К тому времени развернётся подполье, и врачи будут играть далеко не последнюю роль.
Звуки ночного боя всё отдалялись. Усиленная бронетехникой и пулемётами дивизия Романова решительным броском прорвала оборону противника. Ей не потребовалось даже обходить опорные пункты, которые были смяты в первые минуты боя залпом 'трофейных' реактивных миномётов. Немцы решили, что попали под дружественный огонь 'Nebelwerfer-41' 8-го дивизиона реактивных миномётов, размещавшегося в деревне Краснополье и стали оставлять позиции после второй волны. Как по учебнику, на плечах отходивших, штурмовая группа развила успех. Артиллерия, выпустившая последний боекомплект, задержавшая на восемнадцать часов подвоз боеприпасов диверсия на железной дороге, атака на ложном направлении группы майора Катюшина, беспрерывный миномётный обстрел, тысяча осветительных снарядов и дымовые завесы — сделали своё дело. Без должной поддержки ПТО и гаубиц, немецкая пехота долго не продержались. На максимальной скорости Т-50 вспороли первую линию и, не останавливаясь, отдали инициативу по расширению прохода броневикам и танкеткам. Поддержанная более чем мотивированной пехотой, вооружённой автоматическим оружием, атака удалась вдоль шоссе. На какое-то время Романова охватил кураж. Двухдневный усиленный паёк, розданное перед прорывом каждому бойцу по полному котелку пиво с могилёвской пивоварни — всё это было встречено на 'Ура!' и генерал почувствовал общий подъём войск. Нависнув над картой города, как орёл над охотничьими угодьями, он отдавал приказы по рации, телефону, посыльными делегатами и руководил войсками, словно воочию видел все их перемещения. Возникающие заминки и неудачи нивелировались его резервом из двух ЛБ-62 и мотоциклетным миномётным взводом, крушивших крупнокалиберными пулемётами и минами очаги сопротивления. Компактная ленинградская 'ходилка-говорилка' (рация) либо РРС или РБС выданные чуть ли не каждому взводному, в итоге позволяли собирать разбросанную на карте мозаику из отчётов подразделений и получать общую картину. Принимая доклады, он почувствовал миг победы, в ночном бою получалось абсолютно всё: снаряды рвались там, где надо; бронетехника маневрировала, не подставляясь под колотушки, 'трофейные' ганомаги вводили сумятицу, бойцы рвалась в бой, а не прижимались к земле; даже разведка не сплоховала и точно определила пулемётные гнёзда, не дав скосить красноармейцев. Но вскоре прогремели взрывы на позициях артиллеристов, и штабной броневик с генералом пристроился к уходящей из города колонне. Всё, что нельзя было взять с собой — приводилось в негодность, да и брать особо было нечего. Посланная командованию за два дня до начала операции шифрограмма о полном опустошении складов боеприпасов и фактическом износе вооружения отражала истинное состояние дел. Даже чудесным образом приобретённые запасы позволили лишь обеспечить прорыв. Но кому было дело до каких-то чаяний защитников Могилёва, так удачно удерживающих до пяти пехотных дивизий противника? Успех операции с этого момента зависел от скорости, и отличие от бегства состояло в чётком расчёте прохождения участков по времени за счёт заслонов. Пока почти получалось, а там где нет — бились до последнего, обеспечивая выход дивизии. Арьергард отходил, прикрывая штаб, и одновременно с северной и западной стороны немцы входили в город. Без боя пал центр, оставлен Дом советов, а вскоре в Могилёве были слышны лишь одиночные выстрелы, которые не прекращались на протяжении долгого времени. Тяжёлая ночь заканчивалась, дабы дать возможность появиться ещё более тяжёлому утру.
Проведя перекличку в Дашковке, Романов повёл остатки дивизии с ополчением по направлению к Быхову, где красноармейцев дожидались паромы, сотня лодок, почти устойчивый наведённый через три заякоренные баржи лёгкий понтонный мост и возможность перевести дух. Несмотря на непрекращающийся ливень, а может, именно благодаря ему и нелётной погоде взвод сапёров сумел обеспечить переправу в считаные часы, после чего понтоны расцепили, а паромы с баржами заминировали. Оставленная представителем из Ленинграда карта с сопроводительной запиской не подвели. На той стороне Днепра они обнаружили замаскированный склад мобрезерва с боеприпасами и продовольствием, транспорт повышенной проходимости, топливо для техники, корм для лошадей и средства ПВО. Дальнейший путь лежал через низовые болота по выстланной верстовой гати. Откуда она там появилась и насколько надёжна, не знал даже местный егерь-проводник, вцепившийся в пикетажный журнал как монах в библию, но танки Т-50 она выдержала, а уж тем более бронетранспортёры с танкетками. Пусть ограниченно боеспособная, но всё же полная решимости 172-я стрелковая дивизия двинулась на соединение с 21-ой армией генерал-полковника Кузнецова.
* * *
Двадцать второго июля, в девятом часу утра я сидел за столом в своём кабинете, пил кофе и просматривал отчёты. Настроение ужасное. Неприятности возникли там, где получить их было просто невероятно и я вновь убедился в мудрости пословицы про инициативного дурака. Позвонили из охотничьей артели. Приехал какой-то капитан из наркомата вооружения и, ссылаясь на распоряжение, сгрёб всю продукцию подчистую. А дедушки-оружейники собирали винтовки для школы ленинградских снайперов. Каждое изделие индивидуальное, допуски и точность — хоть на чемпионат бери. Пришлось посылать Сахара с Солью для решения проблем и во избежание ненужных сотрясений воздуха отправить с ними полуторку с полусотней ящиков 'простых мосинок'. И чёрт бы побрал эти винтовки, как говорится, если зимой цветы не цветут, то и переживать за это не надо. Вот только по-человечески огорчительно что, несмотря на подкинутые технологии, всю нашу поддержку металлом, инструментами и предоставленными металлорежущими станками — в итоге к нам отнеслись без должного уважения. Неужели просто попросить нельзя было? Зачем мне знать, что в этот день капитан вычистил даже запасники Артиллерийского исторического музея и сотрудники по его указанию ремонтируют забракованные (были просверлены стволы) экспонаты. Это показатель бросания в крайность, и возникают подобные случаи в преддверии катаклизмов и систематических промахов. Если в мирное время бедой считаются дураки и дороги, то в военное — управление и связь. Хоть плачь, и через восемьдесят лет это будет актуально. Так что лучшая терапия это окунуться в повседневные заботы.
Первыми листами шли списки прибывших из Могилёва раненых. Впервые все коридоры санатория, детские палаты, новое крыло, даже зимний сад — всё было заставлено койками, и утренняя планёрка началась с того, что завхоз стал опасаться той ситуации, когда рассчитанная на двести человек инфраструктура учреждения перестанет справляться. Осложнения уже проявились в пищеблоке и санобработке, на очереди канализация и водопровод. И если всё оставить как есть, то стоит понимать, что вследствие многократно возросшей нагрузкой на персонал, врачи могут допустить ошибки в своей работе. Не купируют ситуацию и принятые недавно на службу медицинские сёстры из Прибалтики. Одно дело следить за тридцатью детьми с сотней красноармейцев и совсем другое, когда только полтысячи лежачих взрослых. А ведь на подходе два санитарных поезда и формируется третий. В общем, допустимый предел уже давно позади и настала пора что-то срочно решать. В принципе, можно было расконсервировать второе подземное отделение гнойной хирургии и офтальмологическое отделение на тридцать шесть палат суммарно и сто двадцать пациентов перевести туда, а с вновь поступающими уже как-то изворачиваться и отправлять выздоравливающих на учёбу в Неваду. По крайней мере, освободим коридоры, зимний сад и вернём реабилитируемых детей на свои места. Дело оставалось за малым — привлечь профильных специалистов.
'Шеф, — раздался из динамика селектора голос Вики. — Только что звонили из приёмной Алексея Александровича. Второй секретарь Ленобкома Кузнецов выехал сюда. Просили не покидать санаторий. Ни под каким предлогом, шеф. Что-то важное'.
— Что может быть важное? Мы заняли Берлин? Или что в Лефортово расстреляли бывшего командующего Западным фронтом?
— Павлова расстреляли? — не удержавшись, заходя в кабинет, спросила Васильева.
— Фактически ещё нет. Сегодня суд, но приговор сомнений не вызывает. За допущенные просчёты должны полететь головы. Это при царе-батюшке после суда над Стесселем расстрел могли заменить на десять лет, а через год и вовсе выпустить. Большевики лишены сострадания.
— Вы думаете, он виновен?
— Ты слышала, что обычно награждают непричастных и часто наказывают невиновных?
