— Собирай по инструкции. Под мою ответственность.
Минут через десять прибор и ящик были готовы к использованию. Потребовалось электричество, но оказалось, что принёсший посылку Фунт позаботился и об этой мелочи. Вложенного в посылку удлинителя с лихвой хватило от розеток до стола. Включив переключатель, зеленовато-серый экран кинескопа засветился, и появилась надпись: 'Видеотелефон включён'.
— Ух, ты! — восхищённо произнёс начальник охраны. — Видеотелефон! Я слышал, что у немцев, на олимпиаде что-то похожее демонстрировали. Можно было видеть того, с кем говоришь по телефону. Но там кабинки, а тут простой ящичек.
— Вот мы и проверим.
Работу аппарата Уманский решил опробовать, позвонив на коммутатор. На экране всё так же продолжала гореть надпись, а в динамике трубки раздалось:
'Коммутатор Питерсберга, оператор четырнадцать, чем могу помочь?'.
— Э-э... соедините, пожалуйста, с офисом мистера Фунта, — первое, что пришло в голову, произнёс Уманский.
'Пожалуйста, назовите город и номер'.
Уманский извинился и положил трубку.
— Где наш телефонный справочник? — спросил он.
Вскоре события повторились, только теперь оператору были сообщены все данные абонента, и после соединения на экране кинескопа стало видно лицо юноши. Поправив очки, он несмело выдавил из себя: 'алло', заинтересованно поглядывая куда-то влево. Через секунду послышался ещё один голос, явно принадлежащей женщине: 'Яша, сколько раз я тебя просила не подходить к телефону, когда я тут?'
Лицо юноши исчезло, и вместо него с экрана стала смотреть миловидная девушка, похожая на мексиканку или испанку с глубокими глазами, обращёнными на собеседника и сияющим лицом с чудесной улыбкой.
'Прошу простить, офис 'Aspen Grove', меня зовут Мария, чем могу помочь?'
Уманский официально представился и объяснил цель звонка.
'Мистер Фунт сейчас в командировке, в Вашингтоне. Он остановился в отеле 'Mayflower', я передам ему о вашем звонке'.
— Спасибо. Я позвоню в отель, — сказал посол и повесил трубку.
На экране вновь возникла прежняя надпись. Вскоре был осуществлён звонок в Москву, в наркомат иностранных дел и девушка на коммутаторе общалась с Уманским по-французски, как это было принято в международном телефонном сообщении, но видеосвязи, как с офисом 'Aspen Grove' больше не было ни с кем.
— Вот что, — сказал Уманский, обращаясь к начальнику охраны. — То, что у нас появилась телефонная связь с Москвой это хорошо. Но насколько она безопасна, это вопрос из вопросов. Есть протокол, его и станем придерживаться. Отправь по своему каналу информацию об этой технике.
Приезд Рузвельта в дом Сисси особого переполоха не вызвал. В Дюпон-Серкл, в своё время, частенько наведывалась и кандидаты в президенты, и сами президенты, и их дети. Тут хорошо знали дочь Теодора Рузвельта (шестиюродный брат Ф.Д. Рузвельта) Алису, и сам Франклин Делано Рузвельт бывал здесь, но другом никогда не значился. Тем не менее, неофициальный визит он нанёс. Появившись сразу после демонстрации документального фильма, в клубном костюме, который больше подходил для кают-компании, он являл собой решительность и уверенность. Следовавший с ним слуга выкатил кресло в центр зала, привычным движением затянул тормозной стопор и замер рядом, растворившись в мощнейшей ауре президента. Рузвельт дождался, пока руководитель по связи с общественностью армии США Срезел его представит, как того требовал этикет при собрании общественности, с прищуром осмотрел публику, отметил наличие посла Великобритании в США Эдуарда Галифакса и сделал неожиданное для всех заявление:
— Час назад я отдал распоряжение американским военно-морским силам открывать огонь на поражение в любое германское военное судно, — произнёс Рузвельт.
Сисси с безумством в глазах посмотрела на своих корреспондентов и с сожалением отметила, что ни один урод не сообразил заснять эту речь ни то, что на киноплёнку, а даже на фотоаппарат. Все собрались выпить и закусить, позабыв о своих профессиональных обязанностях. 'Будь тут Бэссил, — сквозь слезу обиды, подумала она — эта оторва и интервью взяла бы у Рузвельта, и о его любовных интрижках бы расспросила, послав подальше всю эту чопорную публику. Даже Адела Роджерс не смогла бы выполнить эту работу лучше. Геринг — сука! Такую перспективную девочку на миллион загубил, не прощу!'.
Внимательно следя за реакцией публики, а тут присутствовали в основном изоляционисты, Рузвельт с удовлетворением отметил нарастающее чувство страха у толпы. Сдержав ухмылку, он пересёкся взглядом с Уманским и тот показал рукой на нагрудный карман, давая понять, что с ним находится нечто, что можно передать. И пока президент отдавал указания Александру Срезлу, Уманского перехватила Сисси.
— Господин посол, — сказала она, — не секрет, что я неважно отношусь к большевистской России, вы слишком много отняли у моей семьи, но мне не безразлична судьба моей сотрудницы Виктории, последнее интервью которой вы только что видели на экране. Я представляю четвёртую власть в Америке и требую объяснений.
Хозяйку дома часто замечали и корили за пристрастие к спиртному, и сейчас в её руках был неизвестно какой по счёту бокал с шампанским. Косметика умело скрывала возрастную потраву, а в её глазах так и играли бесенята. Константин Александрович даже на мгновение подумал, что назревает скандал.
— Каких вы требуете объяснений госпожа Паттерсон?
Сократив дистанцию до ширины ладони, она почти на ухо произнесла:
— Вы наверняка знаете больше, чем все остальные здесь. Вы были в Белом доме перед приездом ко мне, это вы притащили сюда этого несносного калеку, который спит и видит, как бы втянуть страну в новую войну и пополнить копилку своей и приближённых семей на пару сотен миллионов.
— Война, так или иначе, уже идёт, госпожа Паттерсон. Ваша журналистка, отчаянно смелая девушка, которой я искренне восхищаюсь. И отдавая дань её профессионализму и доброму сердцу, я так и быть перескажу вам письмо, которое мне сегодня принесли.
— Она жива?
— Да. Виктория находится в плену.
— Ни слова больше, господин посол, — Сисси отсалютовала бокалом — к нам идёт Александр Срезл, а я его терпеть не могу. Однажды, он очень близко прошёлся своими брюками по моему бедру, фу! А вот об ваш ... я бы потёрлась сама. До встречи, я разыщу вас.
В десять, когда с утренними американскими газетами интересующаяся событиями публика была ознакомлена, и началось обсуждение новостей, затронувшее не только биржевые котировки, но и струны гордости всей нации, к посольству СССР подъехал почти неузнаваемой марки чёрный лимузин довольно раннего года выпуска, но от этого не ставший ни на доллар дешевле. Несомненно эксклюзивное, вышедшее из ателье с громким именем авто редко теряет в цене, скорее наоборот. Дежуривший у здания полицейский выпрямился и проводил заинтересованным взглядом автомобиль, которому в виде исключения были открыты ворота. Не доверяя памяти, он записал в блокнот номер и, пройдя пару шагов, опёрся спиной о стену, скучая и посматривая по сторонам.
Паттерсон приехала лично. Она была одета в чёрное шёлковое платье, на голове была округлая шляпа с вуалью, которая скрывала всё ещё привлекательное, но уже беспощадно подвергаемое испытанию возрастом выбеленное лицо пятидесяти шестилетней женщины. Движения её были плавны и выверены, вряд ли кто-нибудь из её сверстниц мог так грациозно покинуть автомобиль, как это сделала она. Длинное платье не способствовало простому решению, и Сисси продемонстрировала натренированность своих мышц, вспорхнув с сидения, почти не опираясь на поданную Уманским руку. Если бы визит носил официальный характер или Паттерсон прибыла бы по приглашению, то Константин Александрович встретил бы гостью у дверей и с разрешения, проводил в свой кабинет, где предоставил бы полученное вчера письмо. Но подав руку даме при выходе из машины, он продемонстрировал дружеское отношение и тем самым заслужил пару очков в глазах женщины.
— Мистер Уманский, вы смогли меня удивить дважды, — проговорила Сисси, так и не притронувшись к предложенным напиткам. — Йозеф, мой бывший ненормальный муж, имеет родство с фон Эссенами через графиню Хёдвиг Элизабет Мария Амалия Пайпер и моя дочь Фелиция Леонора, судя по всему, пятиюродная сестра Виктории. А это значит, я не зря приметила девочку. Прошло больше тридцати лет, как я не видела Карла Магнуса и по понятным причинам, связи мы не поддерживали. Но мне кажется, со мной он будет более откровенен, чем с вами.
— Вы знаете наше отношение к дворянству и их к нам, — произнёс Уманский. — Думаю, вы абсолютно правы. Если у вас получится что-нибудь выяснить, прошу сообщить.
Паттерсон отложила письмо в сторону и задала послу вопрос:
— А что вы собираетесь делать со своей стороны?
Если по существу, то ничего он сделать не мог. К тому же Константина Александровича, судя по всему отзывали, даже несмотря на успехи вчерашнего дня. И любое лишнее движение по частным интересам могло обернуться нехорошим стечением обстоятельств уже дома. Поэтому он отделался общей фразой.
— СССР в состоянии войны с Финляндией и мы собираемся победить.
Мисс Паттерсон усмехнулась.
— Судя по вашим успехам, это настанет не скоро. Как всегда, всё придётся брать в свои руки. Смотрю я на вас, мужчин, и задаюсь вопросом: а вправе ли вы носить брюки? К вам, мистер Уманский, это не относится. Кстати, а нельзя ли отправить парочку серьёзных парней в эту Финляндию и разъяснить тому мерзавцу, что такое хорошо и что такое плохо, да так, чтобы все запомнили? Как раньше разбирались с пиратами?
— Вешали.
— Вот! — Паттерсон всем своим видом соглашалась с правильным ответом.
— Официально, я могу выразить лишь озабоченность.
— На вас точно брюки? — нагнувшись под стол, произнесла Сисси.
Уманский покраснел. Бесцеремонность Паттерсон была ему известна, но это подглядывание перешло все рамки приличия. Однако Сисси Паттерсон прощалось многое и ещё столько же будет прощено.
— Озабоченность, — Сисси вздёрнула подбородок — может возникнуть у юноши. Мужчины же берут в руки оружие и защищают честь дамы.
— Между нами, — сказал Константин Александрович, — я не думаю, что советское правительство станет возражать, если граждане США в частном порядке изъявят желание сражаться с гитлеровской Германией на стороне и территории Советского Союза. Кое-кто даже согласен простимулировать эту службу.
Паттерсон сжала губы и фыркнула. Глаза её готовы были метать молнии.
— При чём тут Германия, когда мы говорим о Финляндии и частном деле?
— В мире всё взаимосвязано, госпожа Паттерсон. Дождь идёт не потому, что облачкам этого хочется. Совершенно иные силы заставляют их это делать. Во внешнеполитическом плане финскому руководству хочется создать хотя бы видимость своей независимости от Берлина, но мы-то знаем на примере Бэссил, что происходит на самом деле. Ведь не просто так Ристо Рюти семнадцатого июня оборвал отношения с Лигой Наций, а министр Рольф Виттинг солгал Англии и Швеции, что Финляндия не планирует проведения совместной с Германией военной кампании, когда операция 'Серебряная лиса' уже была утверждена в обоих штабах.
— Если бы в моих силах было прекратить эту войну, я бы это сделала, — со вздохом произнесла Сисси. — А вы, политики, только и знаете, что всё портить и приносить боль. Ведь не ваша девочка сейчас томится в плену этого финского пирата.
Константин Александрович лишь развёл руками.
— Ещё вчера, вы говорили мне, что вы четвёртая власть. Так примените всё своё оружие. Задайте взбучку финскому послу Прокопе. Только мне кажется, что он всё станет отрицать. И не потому, что это в интересах его страны, а из-за страха перед Германией. И мне кажется странным, что Британия нашла в себе силы и мужество требовать от Финляндии, вывести германские войска со своей территории, а правительство США на это не пошло.
— Вы готовы предоставить подтверждающие ваши слова статью в мою газету, или просто перебираете словами? — спросила Паттерсон.
Константину Александровичу понадобилось пару минут, чтобы явить на свет несколько страниц отпечатанного текста.
— Какой странный псевдоним, — обронила Сисси. — Кто это такой, мистер Г. Андреев?
Уманский не дружил с Громыко, но и раскрывать Андрея Александровича не собирался. Статья как топором рубила фактами по американо-финским отношениям, а большего и не требовалось.
— Это немного не то, что я бы хотела прочесть в своей газете, — сказала Паттерсон, пробежав глазами больше половины статьи. — Голая пропаганда.
Теперь, настала очередь, усмехнулся и Уманскому. Как бывший журналист, он понимал, что вся пресса это концентрированное выражение идей группы лиц, которая стоит за ней и Паттерсон прекрасно осведомлена об этом факте. Он так и хотел сказать: 'И кто сейчас из журналистов не занимается пропагандой!? Назовите! Нет, я жду'.
— Я уберу вот эти лозунги о роли коммунистов и эти фразы о борьбе пролетариата. Мою газету читают честные люди, имеющие за душой несколько акций и пару сотен долларов.
— В принципе, важен старт. Я с удовольствием присоединюсь к колонке в газете и через пару дней так же пришлю статью.
— Ловлю вас на слове, мистер Уманский. Что-то душно у вас.
После этих слов горничная принесла новый графин с водой и Сисси сделала вид, что от дрянной погоды за окном чувствует лёгкое недомогание, да и вообще ей стоит заняться своим здоровьем. Уманский вежливо проводил гостью до самой машины, заверяя в своей дружбе и обязательством распахнуть двери русского дома в любое время суток.
* * *
Между тем в обиходе укоренились существующие определённые правила прифронтового города. Они неуклюжи и неподвижны, как уличные фонари, до которых уже нет никому дела. Хотя люди до сих пор сетуют, вспоминая, как те перевоплощались хотя бы по вечерам, когда современный фонарщик одним движением тумблера, как волшебник, заставлял их все разом зажечься, а по утрам потухнуть. Да, в Ленинграде уже с конца июля ночи полны мрака и фонари не светят, будто большие нежные подсолнухи, выбирая жёлтым цветом границы тротуаров, где люди передвигались тихо и медленно в окружении спящих каменных джунглей. Город на Неве всегда просыпался волнами, от окраин к центру; только сейчас казалось, что он и не засыпал вовсе. По ночам шли перемещения войск и грузов военного назначения, а перед рассветом их сменяли выходящие на работу люди.
Автобусные двери плавно сомкнулись, и водитель как обычно спросил, выходит ли кто на заводе Энгельса. Последнее время в служебный автобус санатория подсаживались ленинградские служащие, и пока было место в проходе, брали пассажиров попутно. Ведь по проспекту проезжали и фабрику 'Работница', и 'Русский Дизель', и 'Красный Октябрь', и стоящую напротив Бабуринского жилмассива 'Красную зарю' и 'Красную нить'. И если кто откликался — 'на Энгельса', то шофёр просил пройти в самый конец автобуса. Несмотря на массовую эвакуацию, многие заводы продолжали работать и выпускать так нужную для страны продукцию, не подозревая, что по плану 'Д' все они уже заминированы. Но не это волновало пассажиров. Среди тех, кто не пытался добрать пару минут сна в дороге, можно было услышать разговоры:
