Толпа между тем обрастала новыми лицами. Появились полицейские, репортёры, просто прохожие. Вскоре подъехал фургон, из которого стали раздавать бумажные стаканчики с кофе и даже какую-то снедь. А женщина в очках, с пышными волосами похожая на мексиканку или испанку тыкала пальцем на свой плакат и фотографии, предлагая, по-видимому, убедиться в идентичности лица. Вдруг, пожилой мужчина с сигарой вынул из портфеля какие-то бумаги, забрался на ящик и его тут же окружили журналисты. Какой-то малый в выцветшей конфедератке на голове стал держать за его спиной американский флаг. Финский посол вернул бинокль. Стоило предпринять какие-нибудь действия, например, позвонить в приёмную заместителя государственного секретаря Соединённых Штатов и рассказать Самнеру Уэллесу, что он соврал, и Виктория Бэссил действительно находится в заключении. Он нашёл бы слова для оправданий, да только толку от этого? Внезапно раздался звон разбитого стекла. С улицы кто-то ловко метнул камень, а затем звон повторился, и это был звон рассыпавшихся отношений двух стран.
* * *
Казалось, только вчера я похоронил Лизу, а на самом деле прошло немного больше времени. Там, где должно виднеться озеро, сейчас висело зловещее чёрное брюхо огромной мрачной тучи. Точно так же, как вчера, как позавчера. Из неё каждый день перед обедом начинал литься дождь, который потом неутомимо барабанил и булькал за окнами до самого позднего вечера. Однако сейчас было трудно избавиться от томящего чувства, которое овладевало мною, когда я задумчиво смотрел на пробуждавшийся город сквозь стекло автомобиля. Допускаю, что этому во многом способствовало очарование наступающей осени. Туманные утра с промозглым, сырым и липким от изморози воздухом с Ладоги и затихший на мгновенье пригород, в котором ещё не успела проснуться жизнь, погружённая в дрёму и дымку. Тщетно пытаешься оторвать взгляд от холодной дороги и найти на горизонте силуэт огромного, упирающейся вершиной в небо адмиралтейского шпиля, которому принадлежит главная заслуга в том, что он стал великолепным ориентиром для наводчиков. Хочется отвлечься, пропуская как заставку деревянные домики, которых тут было много, но всё равно в душе отдаёт болью.
Немного по-другому, но не менее жестоко моя душа страдала при виде следов войны, которые были ещё совсем свежи — и на улицах с домами без окон, и в сердцах людей ищущих своих близких в местах скорби. Издали непрестанно доносился глухой гул, это был уже понятный всем язык фронта. С ним в город приходит горе и смерть. Он проникал и через плотную завесу деревьев и через непрекращающийся шум дождя, долетал со стороны Шлиссельбурга и лесов, проходил сквозь стены, безжалостно просачивался в мысли и мечты человека. Ещё всего несколько месяцев назад никто не мог себе этого представить. Фронт жил только в воспоминаниях стариков, которые досадовали, что значимость их героизма уже мало кого волнует по истечении лет. Но в одну спокойную ночь загудело небо, и волна ужаса опустилась с облаков на спокойные города и деревни, широко разлилась по полям и погнала перед собой перепуганных птиц, зверей и людей, прежде всего людей, оставляя за собой только развалины и жалкие осколки жизни.
На первый взгляд казалось, что в Ленинграде почти нет разрушений, но при более подробном рассмотрении становилось ясно, что кое-где он парализован в самой своей основе. В городе разрушен уклад жизни. Взять, к примеру, эту широкую улицу перед моими глазами: на ней не видно ни одного человека. Дальше на юг за Троицким мостом она лежала немая, без единого звука, без какого-либо признака жизни, точно заколдованная. С деревьев прямо на блестящую мостовую и аккуратные тротуары по сторонам падала богатая листва. Листья покрывали почти всю улицу, и никто их не сметал, потому что они никому не мешали. Сквозь кусты — живую изгородь садов — просвечивали серые стены и зеленоватые крыши домов. Но и они были пусты. Люди из них эвакуировались. А кому охота каждое мгновенье чувствовать на себе прицел вражеского орудия или ежесекундно вслушиваться в еле ощутимый вой в небе? Московский и Кировский районы пострадали больше всего. В некоторых квартирах уже выломаны двери и окна. На лестницах и в коридорах валялись обломки дорогой мебели, разбитой посуды, одежда, скомканные шторы. Кому-то трудно было унести тяжёлую добычу сразу, вот, и отложили до следующего раза. Может, ещё вернуться за остальными вещами. Да, по ночам и крали и грабили. Случалось — дезертировавшие солдаты, но большей частью — гражданские из беженцев. Война несёт это с собой. Где разрешено безнаказанно убивать и нечего есть, там кража не грех. Наконец я добрался до знакомого переулка. Повернул направо и застыл как статуя, как в тот злосчастный день. Здания были разрушены по обеим сторонам улицы, обнажив внутренности квартир. Я вновь поднялся на этаж, где раньше находилась красивая дверь и на стене висели таблички. Совсем недавно здесь жила Лиза, а теперь обваленная кирпичная стена с кусками штукатурки на деревянных рейках. Одна бомба единственного прорвавшегося сквозь заградительный огонь бомбардировщика угодила туда, куда не должна была упасть. В той истории пострадал дом напротив, а в этой досталось и этому. Лиза, Лиза, ну как же так? Я и сейчас ещё помню, с каким самоотречением превозмогал волнение, теснившее мою грудь. Я помнил её очарование, которому невозможно было противостоять, помнил, как хотел, чтобы она не уезжала. Мне стоило скользнуть взглядом по какому-нибудь соблазнительному месту, как всё моё отречение рушилось, а тело начинало пылать, и я не мог прогнать мысль о её пленяющих поцелуях и пьянящих вздохах. И мне хотелось её помнить такой. У разбитой стены, в памяти промелькнула наша последняя встреча.
— О чём ты сейчас думаешь? — тихо спросил я тогда Лизу.
Она подсела к приоткрытому окошку, из которого виднелась часть улицы. Стекло в рамах было толстое, матовое, заклеенное широкими полосами ленты и, чтобы что-нибудь высмотреть, надо было открыть оконце, хотя бы чуть-чуть.
— Думаю, что мне тут очень хорошо, и я этого немножечко стыжусь.
— Ты стыдишься, что тебе хорошо? — поинтересовался я и тревожно покосился в угол стола, где к блюду с недоеденной рыбой подбирался кот.
Елизавета медленно закрывала окно на крючок. Матовое стекло слегка порозовело от заходящего солнца. Она стала говорить не спеша, словно через силу, и не смотрела в мою сторону.
— Вчера днём, когда я была на работе, мы сидели с девочками у окошка. Гале пришла похоронка.
— Ваше окно выходит на ту сторону, где может взорваться снаряд.
— Ты не тревожься, мы очень осторожно любуемся миром божьим, в узенькую щелочку, как мышки. Я никогда не думала, что в щёлку можно увидеть весь свет.
Лиза коснулась лбом запотевшего стекла, и лицо её порозовело.
— Девочки плакали, я тоже хотела, только ничего не получилось. Мне кажется, я совершенно потеряна, даже плакать уже не способна. Может, я действительно разучилась? Во сне не раз слезами обливалась, а тогда только чувствовала боль в гортани, а глаза сухие...
— Никогда не плачь... — прошептал я, — помни, никогда, разве только от большой радости.
— От радости плакать? — Лиза подхватила кота, и лицо её оказалось в тени.
— А почему нет? Неужели ты не видела человека, который плачет над радостным письмом? А разве люди, встречающиеся после долгой разлуки, не плачут?
Лиза с силой сжала губы.
— Значит, всё по-старому. Немножко радости, немножко счастья и сухие глаза. Может, я действительно потерянная, как утверждают девочки? Нежные слова, радостные встречи, я хочу этого каждый день. Но, по сути, я одинока. Я даже похоронку на тебя не получу, я никто для тебя.
Я забеспокоился, так как Лиза канула не только в тень, но и в тишину канула. Внутри неё что-то надломилось, словно чувствовала, что этот день для неё последний. Она покачивала кота как ребёнка и молчала.
— Лиза, почему ты молчишь? Я обидел тебя?
— Ты ничего не сказал, — она выпустила из рук кота, и тот шмыгнул под стол. На самом деле я как орешек: крепкая и кругленькая и я ещё держусь. Обещаю, буду плакать только от радости, так и знай.
10. Метроном.
Над городом, уставшим от воя сирен и внезапно притихшим и порозовевшим в это осеннее утро, кружились чайки. Они низко проносились над водой в поисках рыбы, издавая время от времени хриплые крики, и крылья их, словно белые молнии, сверкали в прозрачном солнечном воздухе. Они бесшумно, не всплёскивая крыльями, садились на поржавевшие кнехты причала и, вертя долгоносыми головами, выжидали, когда очередной снаряд со свистом нарушит тишину и с всплеском войдёт в воду, поднимая наверх долгожданный корм. Осень всегда приходит в Ленинград с моря, но она никогда не наступала так рано. Не успели жители в этом году налюбоваться солнечным светом, когда с той самой недоверчивой радостью, задирали голову в небо и думали: не обманет ли погода, не ворвётся ли опять на улицы северо-западный ветер, а море потемнеет, и над шпилем повиснут свинцовые тучи. Сейчас всё чаще прислушиваются, отдавая предпочтение не глазам. И где-то там, в сторону Лиговки раздавался барабанный бой. Моряки-балтийцы не могли просто без форса пройти по городу. Наверно, так и надо, ведь марш это дисциплина, а значит, уверенность в порядке. Минута-другая и высоченный столб воды взлетел ввысь, чтобы с грохотом и обречённостью осесть, давая знак чайкам — пора. Но не успели птицы завершить моцион, как батареи Кронштадтского укреплённого сектора встали на защиту своих рубежей. И так изо дня в день.
Скоро конец сентября, стоят серые, неприветливые дни, и по утрам, когда дует восточный ветер, разносятся запахи с передовой: прелых листьев, дыма от костра, серы от разорвавшихся снарядов и мин. Но стоит солнцу немного взойти, как врываются ещё еле уловимые ароматы ушедшего лета. После позавчерашнего дождя чуть пообсохло, но в воронках от снарядов, даже небольших, видимо от пятидесятимиллиметровых мин, скопилась и не хочет никуда уходить вода. И когда сверкает редкое солнце, передовая загорается сотнями блестящих блюдец, прямо как солнечная рябь на море. Но стоит солнцу заползти за тучи, как воздух словно набирает какой-то дряни. Продымленный, просквоженный трупным духом ветер проносится над 'блюдцами' и поднимает ворох разбросанных с самолёта листовок. Не только немецких. Есть и русские: 21-см пушка 768-го дивизиона распорола своим снарядом блиндаж политработников и теперь по округе разносились листки сероватой бумаги — помимо пропаганды там был опубликован нацистский приказ от 13 сентября, где приказывалось расстреливать всех сдающихся в плен ленинградцев. Имелась там и приписка, следить за товарищами в оба глаза. Немцы вели обстрел часто и им отвечали не с меньшей частотой. Особенно доставалось 8-й ГЭС. Такого остервенения наверно не было нигде, если только не сравнивать с Пулковскими высотами. Поредевший с конца августа лес перед станцией напоминал перепаханное поле с пеньками и обрубками смотрящих в небо стволов уже не опознаваемых деревьев. Ни единого клочка зелени, только чёрная грязь, воронки и исковерканная техника. Спрятанная где-то поблизости 305-мм мортира М-11 оставляла восьмиметровые кратеры и немцы вроде бы даже засекали и бомбардировщиками подавляли её несколько раз, теряя по два-три самолета, но она как феникс из пепла появлялась вновь и 287-килограмовые снаряды с невероятной точностью уничтожали противника. Более того, в радиусе её действия было невозможно возвести ни одного серьёзного укрепления, но фашисты стали привлекать помимо военнопленных гражданское население. В минуты затишья работал репродуктор. Над траншеями слышался стук метронома, и диктор с берлинским акцентом зачитывал списки погибших солдат, сообщая возраст и место призыва. Иногда это оказывало гнетущее влияние на психику, и можно было услышать истеричный крик: 'Заткнись!' в сопровождении пулемётной очереди. Но диктору всё равно, из репродуктора вещается запись. А потом прилетает снаряд и список пополняется. К сожалению, это работает в обе стороны. Иначе не было бы никакой блокады. И как понятно, у осаждённых всегда две беды: ресурсы и обученные резервы. С ресурсами в сентябре всё было более-менее хорошо, по крайней мере, арсеналы с боеприпасами и заводы Ленинграда работали без перерыва, а вот с резервами техники наметились перебои, но наши хитрили. Пару раз возле линии фронта возникали хорошо замаскированные десять-двадцать объектов визуально не отличимых от танков КВ, и слышался громкий шум моторов и лязг гусениц. Даже радиоперехват мог уверенно подтвердить переговоры танкистов, которые и не думали особо скрывать в своём общении приказы командования о контратаках. В эти моменты отрезки береговой линии Невы окутывались дымовой завесой, и на этих участках незамедлительно открывался филиал ада. Крупнокалиберная артиллерия и бомбардировщики молотили по макетам или вели стрельбу на звук, а ведь большую пушку не так просто спрятать или перевезти на другую позицию. Парголовские поделки, вызывая огонь на себя, демаскировали противника, и начиналась контрбатарейная борьба. Снарядов не жалели и ни один фронт не мог похвастаться таким количеством выпущенного по врагу железа, как это было здесь. Однако при всех успехах на отдельных участках главного результата, разорвать кольцо блокады — не удалось.
На севере всё было так и не так. После Выборгской трагедии, когда Финны упёрлись рогами в УР и остановились, театр военных действий перешёл в выжидательную фазу. Мы утёрлись и встали намертво, а Финны не могли без существенных людских резервов переломить ситуацию. Полуторного превосходства было явно недостаточно. В начале сентября, предприняв вялую попытку провести пристрелку из трофейных орудий, доставшихся от 43-й стрелковой дивизии по артиллерийскому полукапониру, в ответ финны получили четырёхчасовую увертюру двух мортир и последующих агрессивных действий под Белоостровом более не предпринимали. Подобное было и под Сестрорецком, Лемболово и далее на восток. Ближайший к Осиновой роще форт представлял собой два разделённых пополам железобетонных эллипса с двумя орудийными бойницами и клуатром внутри. Отсюда по финнам несколько раз вёл огонь реактивными минами старший лейтенант Васильев. Капитальную фортификацию с гарнизоном из выздоравливающих бойцов 125-й стрелковой дивизии прикрывали пулемётные бронеколпаки при поддержке двух танков т-28. И сколько не слали немецкие полководцы депеш с призывами наступать, у финнов ничего толком не получалось. Небольшие диверсионные группы пытались просачиваться, и им даже удавалось подорвать несколько столбов со старыми проводами, но в стратегическом масштабе это было сродни булавочному уколу слону. Неприятно, отвлекает, но можно даже не обращать внимания. Правда, подобных случаев становилось всё больше. В зоне ответственности Васильева отряд диверсантов обнаружили на минном поле между болотами. При всём желании заполучить пленных, в этот раз улова не вышло. Группа лейтенанта Илмари Хонканена напоролась на огненные фугасы и полегла всем составом. Так, по крайней мере, было написано в боевом журнале и наличие у командиров списка подразделений финской армии, где были замечены издевательства над пленными красноармейцами, ничего не значило.
