— Прошу садиться в автобус, — произнёс младший лейтенант на английском и французском языках, продублировав просьбу взмахом руки перед самым носом шефа московского бюро 'Нью-Йорк таймс' Гаррисона Солсбери.
Бюро министерства военной информации США попросило Советский Союз предоставить материал, могущий показать документально, какую роль играет на полях сражений и в тылу помощь по ленд-лизу. Просьба касалась именно Ленинграда, города, название которого не сходило со страниц газет. Пока что, всё увиденное по дороге сюда слабо напоминало о какой-либо помощи. Если не считать буксующего и неспособного подняться в горку американского танка, то и сообщать было нечего. Оставалась надежда на сам город, куда на пожертвования горожан 'Большого яблока' отправили разнообразных грузов, уместившихся в трюмах двух пароходов. Дорога через Ладогу мало чем отличалась от рокады на побережье, но иностранные корреспонденты всё равно, словно дети припали к окошкам, стараясь увидеть через стёкла автобуса как можно больше. Между собой они отмечали, что движение по ней очень хорошо организованно и защищено. Нередко можно было заметить замершие в стороне похожие, но всё же отличные от виллисов автомобили с крупнокалиберными русскими пулемётами или укрытые маскировочной сеткой грузовики со спаренными зенитными орудиями в кузовах, так напоминавших швейцарские эрликоны. Чуть реже на глаза попадались стационарные точки на деревянных помостах, где за окружёнными мешками с песком, обожжённые в бесконечной злобе морозными ветрами задрав стволы в небо, ждали своего часа зенитные орудия 52-К. Вдоль трассы часто встречались установленные указатели и щиты с информацией. Возле них висели морские сигнальные лампы, мигавшие и указывающие машинам направление пути в ночное время. Там, где лёд вызывал тревогу, создавались альтернативные маршруты, и с фонарями стояли регулировщики. Иногда, рядом с ними можно было заметить аэросани с огромными пропеллерами и шалаши из тростника, возле которых лежали деревянные мостки. По всей 101-ой военно-автомобильной дороге были оборудованы пункты медицинской и технической помощи. Движение осуществлялось круглосуточно и не замирало ни на секунду. Если в Ленинграде всё делалось вяло — ходили медленно, говорили негромко, в общем, берегли то, чего уже не должно было быть, — силы, то тут всё иначе. Люди и техника боялись не успеть. Машины двигались с большой скоростью одна за другой с равными интервалами, словно связанные одной невидимой нитью. Это чем-то напоминало движение вагонов по железной дороге, где локомотива уже давно не было видно, а последний вагон даже не появлялся. Там, где снежный ковёр смело ветром, и грузовики мчались по гладкому льду, образовывались сплошные лужицы. И тогда они брызгами разлеталась из-под колёс. У пассажиров в этот момент замирало сердце и многим казалось, что машина вот-вот уйдёт на дно. А рядом, невдалеке от проложенной ледовой колеи, лёд блестел и отливал яркой небесной синевой, словно хрусталь. Он как некогда мифические сирены звали к себе доверчивых путешественников, манил своей чистотой и девственностью, дабы обрести пришедших на погибель. Дорога дорого брала за право использовать себя. Десятки грузовиков навсегда ушли под лёд вместе с грузом и зачастую с людьми. В местах, где торосы накапливали на себе снежную крошку, образовывались сугробы, и заплутавший ветер иногда вздымал ледяные кристаллы, как это делал его южный собрат с песчаными барханами, невысоко поднимая над поверхностью, закручивал в спираль и ронял вниз, высасывая из снега что-то полезное для себя. Виктория отвела взгляд от окна. В ней давно уже наступил тот период, когда война и все её проявившиеся формы стали повседневным бытом и все мирные философии прошлого, подвергшись неожиданному испытанию на универсальность — дрогнули. Есть только жизнь и смерть, две крайние точки, приблизившиеся до неприличия друг к другу. Улыбнувшись молоденькому корреспонденту из Онтарио, она дотронулась до массивного браслета на запястье. 'Расстояние до пункта назначения тридцать миль'.