"А может быть, она богиня?" — пронеслась в голове шальная мысль и...
Я проснулся, содрогнувшись всем телом. Сел на постели, обливаясь холодным потом. Спавшая рядом Светлана неохотно приподняла с подушки голову. Спросила слабым спросонок голосом:
— Что с тобой, любимый?
Я взглянул на неё — загорелую, почти чёрную в сумерках, с растрёпанными волосами, едва прикрытую съехавшей простыней. Пробормотал невнятно:
— Так... ничего... Приснилось что-то...
— Сид! Иди сюда!
Светлана протянула ко мне руки, и я послушно окунулся в её теплые объятия, крепко прижимая к себе горячее тело любимой. Она нежно поцеловала меня в губы, возвращая к действительности, но в это время из соседней комнаты донёсся предательский зуммер вызова визиофона.
— Который сейчас час? — Светлана изумлённо взглянула на меня и с сожалением откинулась на подушку.
— Без четверти пять.
Я взглянул на часы, почти не сомневаясь в том, кто сейчас находится на другом конце канала связи. Сквозь полупрозрачные оптические шторы на окне, в комнату с улицы проникало призрачное лиловое свечение росших там деревьев. Прибрежный посёлок спал тихим безмятежным сном. Лишь где-то в стороне, едва различимые, слышались звуки близкого порта.
— Лежи. Я схожу, посмотрю кто там.
— Только не долго, — попросила Светлана, зябко кутаясь в смятую простыню.
— Хорошо. Я скоро.
Шурша босыми ногами по ковру, я вышел в гостиную. Розовый огонёк вызова на приёмной панели визиофона ритмично мигал, с длинными перерывами повторялся негромкий звуковой сигнал. Поискав глазами, я натянул на себя рубашку, лежавшую на спинке одного из кресел, и нажал кнопку, включая обратную связь.
— Доброй ночи, Иван Вениаминович!
— И тебе доброй, — кивнул Громов. Прищурившись, поинтересовался: — Разбудил?
— Да, — ответил я. — Что-нибудь случилось? Что-то срочное?
— Извини за столь ранний звонок, — своим обычным холодноватым тоном произнёс Громов, не отвечая на мой вопрос. — Мне вот что-то не спится в последние дни... Честно говоря, я совсем забыл о разнице во времени. Ты уж извини меня, старика.
Громов смущённо улыбнулся одними кончиками губ.
— Бывает, — равнодушно отозвался я, вяло озираясь по сторонам сонным взглядом.
На самом деле, эти его ранние звонки у нас, в Отделе давно уже не были ни для кого в диковинку. Все давно привыкли к подобной манере общения с его стороны. В общем-то, я прекрасно понимал, что в его возрасте нужно бережно относиться ко времени. Это в юности мы бываем слишком расточительны. С годами начинаешь понимать, как важна каждая минута, которую нужно наполнить делом или смыслом.
Я выжидательно посмотрел на начальника Особого отдела, отмечая для себя следы усталости, залегшие глубокими складками на его лбу и около рта.
— Есть важный разговор, — не дожидаясь моего вопроса, сообщил Громов, слегка супя брови. — За последние месяцы произошло много событий, среди которых я как-то упустил нить понимания всего происходящего вокруг научной группы Акиры. А ты стал слишком сосредоточен на себе самом... Или, может быть, это обычная беспечность?
Кончики губ Громова снова дрогнули в сдержанной усмешке.
— Может быть, ты просто отдался во власть чувств и чрезмерно расслабился?
Я на мгновение погрузился в глубину его голубых глаз, и почувствовал, как начинаю невольно краснеть, будто провинившийся школьник перед учителем.
— Ты только правильно пойми меня, — продолжал тем же бесцветным голосом Громов. — Я вовсе не осуждаю тебя... Да и права я такого не имею — осуждать или поучать тебя... Но не пострадает ли от этого наше общее дело? Что скажешь, Сид?
— Нет, — твёрдо ответил я, стойко выдержав его взгляд. — Мои чувства не помеха для нашей работы. Но вы, кажется, в этом сомневаетесь? Стали не доверять мне? Иначе, зачем прислали сюда Влада?
Я пристально взглянул ему в глаза.
— Влада?.. Нет-нет, что ты! — с лёгкой весёлостью отмахнулся начальник Особого отдела, но глаза его остались непроницаемыми и сосредоточенными. — Разве я могу не доверять тебе, Сид? Разве ты можешь подвести нас?
Я снова ощутил себя юнцом под его пытливым взором.
— Вот что... — Громов сложил на коленях сцепленные сухие пальцы. — Давай встретимся послезавтра здесь, в Городе? Тогда и поговорим обо всём. Сейчас слишком рано для подобных бесед, и я начинаю чувствовать себя неловко, будто бы без спроса вторгаюсь в твою личную жизнь... Буду ждать тебя в одиннадцать часов, в Храме Славы. Не возражаешь?
— Хорошо, — согласно кивнул я.
— Ну, вот и прекрасно! — улыбнулся на прощание Громов, и экран погас, погрузив меня в предрассветные сумерки.
Со странными смешанными чувствами я вернулся к своей возлюбленной, в её теплые объятия, но ещё долго не мог уснуть, глядя в начавшую сереть пустоту перед собой. Тревожные мысли одолевали меня.
* * *
Громов медленно шёл рядом со мной, и мне казалось, что дорога по белой мраморной спирали, опоясывавшей пять, устремлённых к небу, гранитных обелисков Храма Славы, давалась ему с большим трудом. Мы проходили мимо миллионов имён неведомых мне героев со всей Земли, увековеченных золотом на отшлифованном до зеркального блеска красном камне, с каждым шагом приближаясь к огромному куполу из чистого горного хрусталя. Он пылал на солнце победным пламенем прямо над нашими головами.
— Ещё не так много времени прошло, и все мы хорошо помним, как было потоплено в крови народное восстание Квой Сена, — негромким, почти бесцветным голосом говорил начальник Особого отдела, поглядывая на золотые надписи на граните. — Тогда казалось, что росток новой жизни — Свободная Республика для Народа — способен изменить весь ход истории на Гивее, пустить её по новому руслу. Ведь даже название этой планеты, выбранное для неё когда-то первыми переселенцами, на древнем языке означает "жертвование" или "искупление". Тогда они ясно осознавали всю тяжесть содеянного ими и не хотели повторения подобной судьбы для своих детей и внуков. Но ход истории неумолим. Часто благие намерения предков бесследно растворяются в недостойных деяниях потомков... Разве мог кто-то из нас несколько лет назад подумать о том, что наше бездействие будет стоить братскому гивейскому народу стольких жизней?
— Бездействие? — искренне удивился я, не понимая о чём это он.
— Четыре года назад ни я, ни кто-то другой в Совете не выступил с предложением оказать поддержку Квой Сену, — печально промолвил Громов. — Хотя тогда это вряд ли бы что-то изменило. Будь кто-то из нас дальновиднее, это наше предложение всё равно бы затормозилось Советом Экономики.
— А разве такое предложение было возможно? — ещё больше удивился я. — Ведь существуют договорённости между Трудовым Братством и Сообществом. Как можно нарушать данное когда-то слово?
Я смотрел на Громова и не верил, что он говорит мне такие вещи, что он вообще допускает для себя подобные мысли.
— Соглашения появились потом. Если ты забыл, — напомнил он, и в его голосе зазвенели знакомые металлические нотки. — Тогда все мы надеялись на тесное сотрудничество с Гивеей, надеялись, что оно продлится достаточно долго... Хотя, конечно, все эти надежды питались лишь нашими бесплотными иллюзиями, — добавил Громов, и металл в его голосе сменился насмешливой горечью. — Трудно было ожидать от людей стремления измениться к лучшему, желания разделить наши новые идеалы, если когда-то все они были сосланны с Земли, как закостенелые приверженцы старого, преступившие все законы человечности и не пожелавшие влиться в единую семью народов. С самого начала эти надежды стали нашей ошибкой. Нужно было предоставить этот мир самому себе, оставив его жителям право решать самим за себя.
— Вы считаете, что не стоило тратить столько усилий и средств на помощь Гивее? — с сомнением спросил я.
Громов посмотрел на меня холодно и отчуждённо.
— Стоило меньше внимания уделять материальной стороне помощи, — убеждённо произнёс он. — И подумать о создании благоприятной духовной основы для нашего воссоединения. В древности это называлось подвижничеством. Хотя мы и делали шаги в этом направлении, но эти шаги оказались слишком робкими и вызывали много споров... Как сейчас вызывает споры желание обезопасить Землю от надвигающейся угрозы со стороны Сообщества.
Громов остановил на мне задумчивый взгляд.
— Но теперь мы стали мудрее. Мы стараемся держать ситуацию под контролем, хотя сейчас это значительно труднее делать в связи с возникшими договорённостями и обоюдными соглашениями.
— Не понимаю вас, Иван Вениаминович. Мы пытаемся вмешиваться в чужие дела? — изумился и возмутился я. — Зачем?
— Я этого не говорил, — твёрдо отрезал Громов. — Но своего возможного врага нужно знать и знать хорошо. Тогда его неожиданные поступки и решения уже не будут столь неожиданными. Это не вмешательство, Сид. Это изучение. Изучение изнутри мира, о котором мы, в сущности, теперь мало что знаем, и мало понимаем происходящие там события.
— И, тем не менее, вы уверены, что Гивея наш враг? Что этот мир агрессивен по отношению к нам? Что его люди носители зла?
Я с негодованием посмотрел на начальника Особого отдела.
— Не лови меня на слове, — спокойно сказал он. — Агрессивность означает злость, злобу, ненависть или ярость. Она не окрашена никак — ни негативно, ни позитивно. Она нейтральна. Агрессивное же поведение вызывается этими эмоциями. Агрессия и страх взаимосвязаны. Агрессия всегда сопровождается приступом страха, а страх может перерастать в агрессию. Если на группу животных нагонять страх, они становятся агрессивнее. То же происходит и толпой людей или обществом в целом. В Сообществе у власти стоят силы, которые нагнетают этот страх в своём народе. И делают они это потому, что сами испытывают страх — страх потерять свою власть, своё превосходство, своё влияние на умы и судьбы людей. Отсюда рождается и их агрессия по отношению к нам. Правители Гивеи прекрасно сознают проблемы, которые раздирают их общество изнутри, они хорошо понимают, что недовольство народа рано или поздно снова выплеснется новой революционной волной. Вот почему они стремятся направить этот внутренний вектор недовольства, угрожающий их существованию, вовне. Вот поэтому-то они и порождают в своём народе страх перед нами, землянами сумевшими добиться для себя лучшей жизни, не побоявшимися всех лишений и невзгод на этом долгом и трудном пути.
Громов пристально посмотрел мне в глаза.
— И имя этому страху — патриотизм. Народ Гивеи ослеплён им по воле своих правителей, которым патриотизм необходим, как воздух для достижения корыстных и властолюбивых целей. Ведь погружённые в него, как в тёмную воду, люди добровольно отрекаются от своего человеческого достоинства, а разум их пребывает во сне, и совесть больше не имеет никакого значения. При этом восхваляя патриотизм, отдавая себя в рабское подчинение своим владыкам, и стар и млад в Сообществе совершенно забывают о неизбежных последствиях — о войнах. Отсюда и появляются призывы к силовому захвату новых территорий, пускай даже ценой экономического коллапса собственной планеты, рождаются призывы к поискам внешних врагов, повинных во всех бедах народа Гивеи. Эти призывы смешиваются с призывами к объединению вокруг придуманной и насквозь фальшивой идеи — великой идеи, которой может быть, например, мысль о собственной исключительности, собственной избранности, о неком вселенском предназначении. Таким образом, в гивейском обществе изо дня в день нагнетается агрессивно-трусливое состояние. А оно самое опасное!
Громов замолчал. Он остановился, печально глядя на меня.
— Возможно, я чего-то не знаю... Но даже если всё обстоит именно так, как вы говорите, разве не их ли это внутреннее дело? — спросил я, пытаясь донести до Громова свою мысль. — Нас разделяет четыре световых года космической пустоты и почти тысячелетие самостоятельной истории — бездна времени и пропасть пространства! Зачем нам вмешиваться в дела народа планеты, отстоящей от нас так далеко? Мы же чужие для них, давно чужие!
— Ты не прав, — спокойно возразил Громов. — Мы не чужие. Ты забываешь, что и мы, и они — дети одной планеты, дети Земли. У нас общие корни: исторические и культурные. У нас родство по крови — мы связаны с ними через гены исторической преемственностью со всем живым на нашей планете. Ты готов списать всё это со счетов? — Громов погрузил в меня колючий взгляд. — Мы не можем забывать своих корней!
— Иван Вениаминович! О каких корнях вы говорите? Между нами целая эпоха раздельного существования! Та история, которая когда-то связывала нас, давно закончилась. Они сами оборвали эти связи своим преступлением против человечества. Мы уже шесть веков живём новой жизнью. Даже сменили своё летоисчисление в ознаменование прихода новой, доселе невиданной эры! Так что, пускай они и дальше идут своим путём, а мы будем идти своим. Мы достаточно им помогали, проявляя своё добросердечие и чтя память о нашем общем прошлом.
— Я бы мог с тобой согласиться, — помолчав, сказал Громов, чеканя слова. — Согласиться окончательно и безоговорочно, если бы наши пути — Сообщества и Трудового Братства — нигде и никогда не пересекались бы больше... Но реалии нашей жизни таковы, Сид, что это не так. И я не могу поставить на карту судьбу Трудового Братства и пренебречь тремя миллиардами жизней только ради твоих эпигонских философствований. Прости, но такова уж правда жизни. Если бы ты знал, какой груз ответственности лежит на моих плечах и на плечах всех членов Совета, ты бы не был столь наивен в своих рассуждениях.
— Хорошо. Я наивен. Но вы-то мудры! И, тем не менее, разве вам не свойственно ошибаться? Что если ваши умозаключения насчёт Гивеи ложные? Паралогизм, пускай и неосознанно, непреднамеренно, но ломающий логику оценки происходящего. Что если все вы в Совете пришли к ошибочному выводу — ошибочному, но грозящему Земле далеко идущими последствиями? Разве не принято у нас проверять и взвешивать факты и доказательства, прежде чем принимать ответственные решения?.. Но где эти факты? Где эти доказательства? Они у вас есть?
— Пока только косвенные, — неохотно ответил Громов.
— Вот! А разве можно строить по косвенным доказательствам окончательные выводы?
Я возмущенно смотрел на него, пытаясь унять охватившее меня волнение.
— Ты снова забываешь, что никто пока окончательных выводов не делал, — напомнил Громов. — Как и никто не предпринимал никаких противоправных действий... И потом, о каких последствиях ты говоришь?
Прищурившись, он внимательно посмотрел на меня.
— Я говорю о стремлении получить знания об оружии "богов". Всё, что мне теперь известно об этом, ясно и чётко свидетельствует — мы можем навлечь на себя огромную беду, если будем продолжать с детским любопытством пытаться разгадать устройство опасных игрушек. Мы не в состоянии вернуть что-то из прошлого, но мы легко можем открыть двери, через которые это прошлое — обновлённое и ещё более могущественное и безжалостное — хлынет на нас, целиком поглотив и уничтожив наш мир.
