— Да это-то понятно. Млять, перевернулась, уселась, а ноги так раздвинула, что все волны точно в звиздень! Так, на одну руку опёрлась, а другой титьку себе теребит — ведь точно дразнит! Помнишь, как в том фильме с той мулаткой, тогда ещё молодой? Вот, и эта точно так же! Жаль, боком к нам сидит, в сторону воды. Если ещё и звиздень точно так же себе теребить будет, то отсюда хрен увидишь.

— Ну, это — едва ли. Место-то общественное. И титьками явно напоказ дразнить — уже на грани допустимого, но это сильным скандалом ей не грозит, а небольшой для неё только реклама. А звиздой — это уже хрен отмажется. За это — и арестуют её, и штрафанут нехило, а ей разве это нужно?

— Млять, ты прав! Встала и пошла опять купаться — не на что больше глядеть! — Ликаон раздосадованно протянул бинокль Виктору, — Счастливый ты человек! Глядишь же в него, и кажется, что прямо рядом, руку протяни и пощупай. А у моего отца только старая труба, в которую и глазом только одним пялишься, и вид мутноватый.

Виктор только хмыкнул на жалобу приятеля. Центурионская труба была лучше префектской прежних столетий и уж всяко лучше тогдашней центурионской. Да, линзы не из новейшего оптического стекла, а всё ещё из свинцового хрусталя, но и качество его уже далеко не прежнее, и точность геометрии, и полировка. Дать ему попялиться как-нибудь в старинную трубу, что ли, дабы сам разницу оценил? В современную вид ему мутноватый! Предки, млять, теми старинными довольствовались, у кого они были, а у большинства не было и их. Линза мутноватого и нередко пузырчатого, но хотя бы уж условно прозрачного стекла — вот и всё, чем можно было в прежние века обеспечить весь свой народ поголовно. Лупа для разглядывания совсем мелких предметов на ладони, да зажигательное стекло для солнечной погоды, дабы с кремнём и огнивом не возиться. Голых баб на их пляже издали разглядеть — это счастливчика в компанию ищи, у которого хоть какая-то труба есть.

Центуриону ведь армейскому для чего труба нужна? Чтобы издали определить, свои подходят или противник, да тип войск по их вооружению. Морщины, бородавки, да прыщи отдельных бойцов и даже их командиров — не интересны. А как его сын-подросток будет в эту отцовскую трубу голых баб на пляже разглядывать, это его личные трудности. Радуйся и цени то, что имеешь, да маскироваться учись, дабы подобраться поближе. Ну и учись сам получше, чем учился твой отец, дабы дослужиться и до префекта, и тогда твои сыновья-подростки будут тебе за это весьма благодарны, разглядывая голых баб на пляже уже в твою префектскую трубу. А какой ещё стимул нагляднее и доходчивее для пацанвы старших школьных классов? Как отец Виктору объяснял, это из поколения в поколение от предков ещё заведено. Все прекрасно обо всём знают, и даже места, удобные для обзора, все вокруг закрытых бабьих пляжей известны наперечёт, и солнечный блик от линз трубы засекается элементарно, если знаешь, где его искать, но палят только тех, кто наглеет, или совсем уж вплотную подобравшись и громко обсуждая меж собой увиденное, или не таясь с совсем уж открытого места пялится. Это ведь уже не прилично, а приличия в приличном обществе соблюдаться какие-то должны. Втихаря же из укромного места, пусть даже всем давно известного — пялься, сколько влезет, если есть во что.

Бабы и сами не против, кому есть что показать. Гетерам и просто шлюхам надо себя рекламировать, а это — как раз дополнительная реклама. И бабы судачить будут об их статях, и пацанва, так что знать будет весь город, по улицам которого в таком виде гулять арестом и штрафом чревато. А для порядочных баб это реклама их младших родственниц, дочурок, да племянниц. По нескладной ещё шмакодявке всегда ли определишь, какая она будет, когда вырастет? Да и не будет пацанва именно её разглядывать, поскольку нечего ещё, им постарше интересны, уже сформировавшиеся. Но если известно, что и мать вот у этой нескладной шмакодявки красотка, и тётка со стороны отца тоже из таких, на которых пацанва пялится в первую очередь, то возьмут на заметку и саму шмакодявку. Яблоко-то ведь от яблони далеко не падает. Для девчонки — реклама её будущей внешности, которой она сама похвастаться пока ещё не может, а для пацанвы — наглядный и животрепещущий пример закономерностей человеческой породы. Учат-то оценивать далеко не одну только внешность, и это скажется в свой черёд, когда будет утолено наглядное и первоочередное любопытство школоты. Вред в этом для себя усматривают только такие, на которых никто пялиться и не станет, ну так такие и не ходят на такие пляжи или занимают на них места вне секторов обзора. А что шипят и ворчат, а некоторые и скандалят, так кого интересует заведомо пристрастное мнение заведомо ущербной самки? А ты не рождайся ущербной.

— Хорошо видно, ребята? — раздался внезапно сзади женский голос, от которого Ликаон аж вздрогнул, а Виктор обернулся неохотно, поскольку как раз в этот момент на пляже мелькнуло нечто, куда более достойное внимательного обзора, чем та грудастая и красноволосая Эллия.

— Да, отсюда — неплохо, если оптика хорошая, — досада улетучилась, поскольку брюнеточка лет девятнадцати выглядела шикарно, а её одёжка облегала её фигуру плотно, больше подчёркивая достоинства, чем скрывая — вон как Ликаон глазами её пожирает.

— Ууу, всё ещё слишком высоко! — заценила она высоту над пляжем, подойдя к ним и взглянув с обрыва вниз, — А где здесь к берегу спуститься можно?

— Так ведь вы же мимо спуска прошли.

— Говорила же я тебе, Астурда, что нет здесь рядом хорошего спуска, — заметила её подруга, шатенка немного постарше на вид, но тоже эффектная, — Если бы он здесь был, школота разместилась бы подглядывать в другом месте, где народу ходит поменьше, и их за этим делом никто не спалит. Не обижайтесь, ребята, к вам у нас претензий никаких, но уж очень досадно. Тот спуск — высокий и крутой, мы хотели пониже найти и поположе, а нигде больше не попался. На тропинку свернули, думали, к спуску ведёт, а тут — по вам сразу видно, что опять жестокий облом, — шатенка улыбнулась, — Мы вообще надеялись к берегу поближе жильё снять, чтобы пляж был в двух шагах, но куда там! Весь ваш город на возвышенности, и к пляжу поди ещё спустись!

— Ну, спусков-то на самом деле не так уж и мало, но в основном узкие и крутые. Здесь в принципе тоже можно и спуститься, и подняться, но только не в вашей обуви и не с вашими ногтями, — обе красотки были наманикюренные и обутые в сандалии на высоких и узких котурнах, — Ещё дальше есть нормальная лестница, но похуже той, которая вам не понравилась. Та — самая основная из всех и самая удобная.

— Говорила я тебе, Даная, что обуться нужно было попроще, а не в эти ходули! — заметила Астурда, — Здесь такие никто и не носит! Ты видела, как на нас в городе глядели?

— Да какая разница, как на нас глядели? Главное — что на нас. Это тебе с твоим золотым пояском хорошо, а каково мне с моим серебряным?

— Ну, добилась ты всеобщего внимания, а как теперь на пляж спускаться? И ещё же по песку потом идти, в котором на этих ходулях точно увязнем! А разуться — так он же раскалённый! Ноги обожжём! Это тебе что, Нетонис? И как ты после этого на симпосионе танцевать собираешься? Чтобы я ещё хоть раз тебя послушала и на поводу у тебя пошла!

— Может, мы вас туда на руках снесём, несравненные? — Ликаон от перспективы полапать хотя бы одну из двух смазливых гетер явно забыл, чем чревата его идея.

— И нас ещё на лестнице повяжут, — напомнил ему Виктор, — Так тебя-то — и хрен с тобой, раз ты сам напрашиваешься, а меня за что? Будь это общий пляж, несравненные, с удовольствием бы вам помогли, но на закрытый женский, поймите правильно, нам ходу нет, — все четверо рассмеялись, — Но в принципе, если вы пробежитесь по песку быстро, то обжечься особо не успеете.

— На наших котурнах?! — не поняла Даная.

— Нет, он имеет в виду, разувшись босиком, — сообразила Астурда, — И лестница, конечно, тоже раскалена, но по ней мы обутыми кое-как спустимся, а разуемся уже внизу, на последней ступеньке. А что ты предлагаешь, вернуться восвояси, так и не позагорав, не искупавшись и не продефилировав по берегу? Мы зачем вообще сюда пошли?

— Всё равно обожжёмся! Ну почему здесь никто не построил съёмного жилья у самого берега, из которого было бы прилично ходить на пляж в обычных шлёпанцах, как в Нетонисе? Там же есть, и во многих городах есть, а почему здесь нет?

— Здесь ещё не построены надёжные волноломы, — пояснил Виктор, — Если вдруг случится цунами, то обычные портовые волноломы такую волну не удержат, и она смоет тогда всё, до чего дохлестнёт. В планах гостиница у самого берега есть, но безопасность от сильных штормов и цунами — прежде всего.

— Это всё после той волны девятилетней давности никак не успокоятся! Ни себе покоя не дают, ни людям! — фыркнула Даная — В позапрошлом году нас всех этой учебной эвакуацией в Нетонисе замучили! Можно подумать, каждый год такие волны! До нас ведь тогда почти ничего и не докатилось!

— В тот раз Тартессия пострадала, особенно Лакобрига и Четобрига, не говоря уж о рыбацких посёлках, а возле мыса между ними раньше было два намывных островка, так после той волны их там больше нет. А докатилось и до Абула, и до Сетубала, даже до Олисипо и Оссонобы.

— Да, помню, шмакодявкой ещё была сопливой, а тут эта волна захлестнула всю сетубальскую гавань и прошла вверх по реке, — кивнула Астурда, — И всё так быстро, что я тогда даже испугаться толком не успела. Были и погибшие, и большие убытки.

— А у римлян пострадало всё побережье Бетики и Мавритании Тингитанской. И докатилось-то до них всего ничего, но у них же и подготовки к таким переделкам вообще никакой. Так это только вот это последнее и океанское, а в Луже у них и вовсе бедлам. То Сицилию у них тряханёт и волной побережье зальёт, то Константинополь.

— Это то, про что твоя мать рассказывала? — спросил Ликаон.

— Нет, это ещё за два года до её рождения, при Констанции. Тряхануло где-то в Скифском море, и от цунами пострадали его берега и Пропонтида. А моя мать говорила о критском, которое застала. Через два года после возвращения Юлиана из его персидского похода, мать ещё пятилетней шмакодявкой была, и на западе Крита тогда тряхануло так, что он весь поднялся, и все тамошние гавани обмелели, а города разрушило. Ну и бардак, конечно, такой начался, что много кто рад был оттуда слинять, и не так уж и мало тогда и наши к себе отобрали.

— Так это что, четверть века назад? — переспросила Астурда, — Я слыхала что-то такое, там вообще ужас, что творилось. Так погоди, запад Крита — это же этеокритяне там живут? Чернявые такие и кучерявые? По тебе не скажешь, что твоя мать оттуда.

— Нет, моя мать — александрийская гречанка. Это тряхануло на западе Крита, но от цунами и Киренаика пострадала, и Александрия.

— В Кирене, говорят, волна даже маяк захлестнула?

— Ну, если не преувеличивают. Но он же там и маяк-то — одно название, если его с Александрийским сравнивать. Но досталось и Александрии, а в низменной части города волна и через весь город по некоторым улицам прокатилась до озера Мареотис. Моя мать повыше жила, и там испугом только отделались, у кого имущества ценного в затопленной части города не было, а вот кто под волну попал — повезло ещё тем, кто в живых остался.

— Да ты нас прямо напугал! Нам теперь и спускаться-то к берегу страшно! — обе гетеры рассмеялись, — Теперь вот надо решимости для этого набираться. А пока мы будем её набираться, можно в твою двойную трубу пляж осмотреть? Где ты её такую взял?

— Отцовская, конечно. Своя мне долго ещё не будет положена.

— Скромность оценила! — улыбнулась Астурда, — В Нетонисе ещё и не у каждого большого начальника такая есть.

— Так он же — Виктор Максимов, — сдал приятеля Ликаон.

— Из ТЕХ Максимовых? Тогда — понятно. Даная, ты слыхала? Запомни сама, да мне потом напомнить не забудь, что в кости на раздевание с ним садиться играть нельзя! — обе захихикали, — Они же все телекинезом владеют и уложат костяшки так, как им надо. И на раздевание обыграют, и на обжиманцы с поцелуями, и на ночь любви.

— Ну вот, такой план мне обломал! — поддержал шутку Виктор, дурашливо грозя Ликаону кулаком, — Ни себе, ни людям!

— А я — Ликаон Эзулов, учился с ним в одном классе.

— В каком, кстати?

— Да как раз из седьмого выпустились, готовимся теперь в Корпус поступать.

— Это они вот так готовятся! — прокомментировала Даная, и обе захихикали.

— А я вас обеих тоже вспомнил! — заявил Ликаон, — Ты — Астурда Сетубальская, та самая, которая, в том фильме с этими вашими лесбийскими штучками, ну а ты — Даная Олисипская, её напарница в том самом фильме, забыл только, как он называется.

— "Шалости на острове Лесбос", — припомнил Виктор, — Да, похожи.

— Спалили нас со всеми потрохами! — шутливо всплеснула руками Астурда, — Но это кино, мальчики, специально для озабоченных, а в жизни мы девки нормальные, хоть и не с самой респектабельной профессией и не с самым тяжёлым поведением. Ну, кто-то же должен заниматься и этим? Порядочных разве заставишь? Вот, приходится отдуваться за них таким, как мы с Данаей, — обе рассмеялись, — Чтобы тебе, Виктор, не влетело от отца, мы сделаем вот так, — она аккуратно, чтобы не повредить свою причёску, надела ремешок бинокля на шею, — Теперь не уроню и не раскокаю. А чтобы я сама с ним не навернулась, вы оба меня подержите. Стоп, не здесь! Нет, держать-то меня и здесь можно, и не только здесь, я не против, но лучше — давайте-ка вон за тем кустиком, чтобы нас с вами не было видно с тропы. Даная, ты — на стрёме!

— Ну ты даёшь! — поразилась та.

— Не ври! Несовершеннолетним — не даю! До шестнадцати лет — только глаза и шаловливые ручонки! Нам не нужно неприятностей за совращение несовершеннолетних, а вам вряд ли нужны стервозные интриги страхолюдных мегер, которые наметили вас, не спросив вашего мнения, в женихи своим страхолюдным дочуркам. Вот здесь, мальчики — предоставляю вам полную свободу рук. Как хотите, так меня и держите, только синяков мне не наделайте. Можете и под одёжку мне залезть, где сумеете, но не вздумайте меня раздевать! Голой вы меня и в фильме том видели, и на пляже ещё увидите. Уж в такой-то прибор наверняка разглядите и то, чего не увидели в фильме. Ух ты! Вот это местечко вы выбрали! Половина пляжа — как на ладони! Так, вон тот заливчик за тем камнем, где волна далеко захлёстывает, прямо напротив спуска?

— Немного наискось, шагов на десять левее, — ответил Ликаон.

— От лестницы до мокрого песка — шагов двадцать или двадцать пять, — добавил Виктор, въехавший в соображения гетеры, — Если пробежите быстро, обжечь подошвы не успеете. А по мокрому песку спокойно дойдёте в любую часть пляжа.