— Вьющиеся густые волосы в греческий узел с жёлтой лентой и узкий браслетик на левой руке? Не старовата для твоего интереса? А, поняла! Девчонка рядом, похожая на неё! По матери судишь о дочери?

— Это её тётка, сестра отца, а мать — вон из воды выходит, волной её окатило.

— Ну, во вкусе тебе точно не откажешь. Обе для своих лет сложены шикарно — эх, мне бы в их годы так сохраниться! А как хорошо встали! Нет, это ты должен увидеть сам! Держи-ка! — она передала ему бинокль, — А другой рукой — меня. Мои формы не так роскошны, зато — у тебя в руках. Они женщины порядочные, пощупать себя не дадут, но ты представь себе их на моём месте, и — как Даная меня в том фильме. Ууу, класс! Ооооо! Ааааах! Ааааах! Я достаточно натурально? Теперь ты, Ликаон! Кого ты там высматривал? А, эту Эллию Илипскую? Ну, до её форм мне, конечно, ещё дальше, но ты же напряжёшь воображение? Ооооо! Ааааах! Ааааах! Теперь, когда будете хвастаться друзьям, можете не говорить им, что я притворялась, а приврать им, что ещё немного, и я бы отдалась вам обоим прямо в этих кустиках. Даная! Ты там не заснула? Твоя очередь!

— Сдурела ты, что ли? Это ещё зачем?

— А кто ныл всю дорогу, что я тебя всё время затмеваю? Вот и затми теперь ты меня, да так, чтобы ребята только тобой и хвастались, а мной — так, заодно, просто вместе с тобой за компанию здесь оказалась.

— Да ты что, вообще в краску меня вогнать решила?

— Тебя? Ты гетера или где? Ты на гастролях или кто? Краснеть она тут удумала! А ну-ка, мальчики, помогите Данае, раз уж она тут с вами в стесняшку захотела поиграть! Потом и друзьям похвастаетесь, что заставили покраснеть саму Данаю Олисипскую! Ага, красная, а глазки-то закатила! — Астурда рассмеялась, — Ну, всё, хорошего — понемножку! Выйдем на пляж — не пропустите момента нашего раздевания! Всё, мальчики, пока!

— Если это был сон, то нахрена я проснулся? — посетовал Ликаон, когда смешки гетер затихли за поворотом тропинки, — Млять, вот это оторва! Нет, ну по фильму-то было понятно, но то — фильм, а тут — вживую и руками щупал!

— Ага, приколистка ещё та! — хохотнул Виктор.

— Млять, мне же хрен кто из наших пацанов поверит, что я её тискал за титьки и за жопу и не получил от неё за это в морду! Хвала богам, ты — свидетель! Млять, нахрена ты её целоваться тебя научить не попросил? Тебе — хрен отказала бы!

— Ну, настолько-то преувеличивать не надо.

— Да я тебе серьёзно говорю! Когда ты её тискал, она реально глазки закатила и вот только, что не текла! Говорю тебе, хрен отказала бы!

— Ну, возможно, с неё и сталось бы. Артистизм у обезьян на высоте, а прикол с тренировкой совместить — это она нам и так продемонстрировала.

— Так какого же ты тогда хрена такой шанс упустил?

— Да ну её на хрен. Размалёвана же, как кукла, и отмывайся потом вслепую.

— Так доказательство же! Хотя — да, тебе же оно на хрен не нужно. Ты никогда не звиздишь даже по мелочи, и тебе — поверили бы на слово. Ну так и хрен с ней, с этой ейной мазнёй. Что я потом, не подсказал бы тебе, где и чего смывать? Млять, упустить такой шанс! Тебе — хрен отказала бы, а потом для маскировки могла бы чмокнуть и меня.

— А, вон ты из-за чего? Ну, хорошо, подумаю. Может, как-нибудь в другой раз.

— Млять, да когда он теперь предоставится-то, этот другой раз! Сейчас не надо было возможность упускать! — Ликаон от досады хлопнул себя ладонью по бедру.

— Куда он на хрен денется? Не здесь, так в Нетонисе, не с этими, так с другими, не один ли хрен? Только вот что, Ликаон. Если в другой раз бабы незнакомые окажутся, больше меня сходу не пали. Мне не интересно, когда такие на одну только правильную фамилию ведутся, в которой моей заслуги ни хрена нет.

— Млять, ну опять ты верные варианты отсекаешь! Тебе не один ли хрен, на что шикарная шалава поведётся? В твоей породе тоже заслуга не твоя, а предков, да и в твоих способностях больше их заслуги, чем твоей. Ну так и хрен ли с того? Один ведь хрен, ты ими пользуешься? Чем правильная фамилия хуже? Тем более, что один хрен узнают.

— Узнают — потом. А мне интереснее те, которые клюют на реальные породу и способности, а не просто на происхождение от кого-нибудь из отцов-основателей. Да, я понимаю, что с шалавами это без разницы, а обезьянистые, говорят, хороши в постели, но это нам ещё пару с половиной лет не актуально, а вкус-то на нормальных баб заточен. И мне брезгливо, когда баба не воспринимается как самка своего биологического вида.

— Млять, сытый голодного — не разумеет! — простонал Ликаон, — Хорошо, даю слово, что от меня твоей фамилии никто больше не услышит раньше, чем ты соизволишь представиться сам. Но я хренею с твоей логики! Брезгливо ему! Тебе самому-то разве не Астурда больше понравилась, чем Даная, хоть она и тоже высший сорт?

— Внешность ближе к моему вкусу. Шалавы и обезьянисты обе, как ты и сам в том фильме видел. Астурда — развязная оторва, но для их профессии это естественнее и честнее, да и умнее, чем строить из себя перед нами "не такую", как пыталась эта Даная.

— Что честнее — согласен. Держался я и за ейные выпуклости с удовольствием, они у неё не хуже, но — да, от наигранной стеснительности коробит. А почему умнее?

— Так ведь это же просчитывается, как два плюс два. Она же слыхала, что фильм мы с тобой видели, и их профессию знаем. Могла бы сходу сообразить, что перед нами-то невинную стесняшку из себя строить бесполезно. Астурда — сообразила, а эта дурында по шаблону на тупо зазубренном рефлексе выехать попыталась, сходу его бесполезность для этого случая не просчитав. Если мозги куриные, то и соображалка — такая же. Так, стоп! — Виктор прильнул глазами к окулярам бинокля, — Шалавы на пляж выбегают! Ох, класс! Ну и дурында! На, гляди! — он протянул бинокль Ликаону.

— Даная на песке нагребнулась? — разглядел тот, — Как она исхитрилась?

— Да не разулась же ни хрена! — выдавил из себя Виктор сквозь смех.

— Точно, млять! — Ликаон тоже расхохотался, — Ногу на этой котурне подвернула или песок носком черпанула?

— Я не разглядел, больше на Астурду пялился, но что-то вроде этого. Астурда-то первой выбежала разутая, тоже слегка обожглась, ну и завизжала, ну а эта, видимо, глядя на неё, разуваться перебздела и обутой ломанулась, ну и приземлилась с размаху на песок.

— Ага, встала уже и ковыляет. Млять, в натуре дурында! Всё, дошла до мокрого песка, разулась наконец и лается с Астурдой — типа, она ей виновата в ейной собственной дури. Так, утихли и пошли по мокрому песку вдоль берега. Ух ты! Волна здоровенная! Их окатила, а Даная — опять нагребнулась! Астурда к ней наклонилась так, что титьки чуть не вываливаются! Млять, и в такой момент я — твой должник! Ну что за невезуха! На, гляди, — Ликаон с сожалением протянул бинокль.

— Так Даная встаёт, весь подол мокрый, и вся жопа в чёрном песке, и весь левый бок тоже, — Виктор сходу оценил самое интересное, — Астурда выпрямляться не спешит, да ещё и в нашу сторону повернулась. И тоже подол мокрый, хоть и не весь. И наши девки из класса тоже прикалываются. Стоят в воде, ржут. Млять, спалила нас, зараза! Тоже в нашу сторону обернулись и дразнят! Подставила меня грёбаная сучка!

— Кто спалил? Кто дразнит? В чём подстава? — не понял Ликаон.

— Да девки наши в воде над Данаей ржут, Астурда тоже, да ещё и руками, сучка, бинокль изобразила, а наши девки и въехали сходу, что в бинокль кто-то пялится, а долго ли вычислить, что кроме меня больше некому? Ладно, семь бед — один ответ. Жаль, что я начала этого представления не видел. Рассказывай, что за хрень у них там вышла!

— Да идут эти две по мокрому песку вдоль берега, Даная ближе к воде, а тут эта волна здоровенная, так Астурда подпрыгнула повыше и подол поддёрнула так, что ляжки целиком заголила, и этим отделалась, а Данаю и до самых титек промочило, и снесло на хрен с ног как раз на этот мокрый песок. Умора, млять!

— Ясно, — Виктор тоже посмеялся, — А у наших девок, кстати, уже и что-то вроде нормальных титек намечаться начинает. Есть уже чем подразнить. На вот, глянь.

— Млять, точно! И в натуре в нашу сторону. Ты прав, уже вычислили — Гелика Бенатова руками бинокль изобразила. Мозгов, млять, не больше, чем у той Астурды. Ага, до Турии Гамилькаровой дошло, выговаривает ей и пальцем у виска крутит. Наши девки вряд ли настучат, а вот взрослое бабьё, особенно из тех, чьи девки в нашу школу отбора не прошли — эти могут. Млять, так и есть! Помнишь, срезалась на отборе одна, у которой мамаша — вон та коротконогая толстуха? Стерва, между прочим, ещё та. У соседки просит радиотелефон, та не даёт, так она дальше идёт искать. Тебе сильно влетит от отца?

— Сильно может влететь, если кто-то видел и стуканёт, как мы с тобой тискали этих шалав. Сами-то они едва ли проболтаются, им это тоже мозгоклюйством чревато. И похлеще, чем нам. А за эти наши гляделки — кого за них хоть раз наказали серьёзно? Так, пополощут немного мозги для порядка, чтобы впредь был осторожнее и не палился. Мне отец больше за то мозги проконопатит, что эффектом малозаметности не воспользовался, и это мне придётся вытерпеть. Не признаваться же в том, что мы тут с гетерами глядели в его бинокль и лапали их заодно? — они оба рассмеялись.

— Млять, один хрен несправедливо получается, — рассудил Ликаон, — Так погоди, на тебя же только бинокль указывает? А если ты, допустим, мне его дал, и спалился с ним я, а вернул его тебе потом, и здесь тебя вообще не было? Мне-то тоже сильно не влетит.

— Нет, тогда мне влетит уже серьёзнее — именно за то, что дал бинокль кому-то, а не использовал сам. За предложение благодарю, но пусть уж лучше будет, как есть.

Выбрав наконец место, весьма удобное для обзора из их укрытия, расстелив на песке покрывала и раздеваясь, гетеры хоть и не устроили классический "танец осы", но на самой грани общественных приличий пробалансировали, а уж фигуры свои в лучшем виде показали. Потом они пошли купаться, а искупавшись — улеглись загорать под правильным ракурсом — Астурда Сетубальская своё обещание выполнила честно. И в бинокль их было видно намного лучше, чем в том фильме, а главное — в цвете. Над многослойной цветной фото— и киноплёнкой работали уже давно, но получалось плохо, и до годной к серийному производству было ещё далеко. А покадровая ручная раскраска чёрно-белой киноплёнки — дело настолько трудоёмкое и дорогое, что уж на пустяки типа обычного художественного кино или порнушки никто и не подумал бы ей заморачиваться. Когда получится наконец нормальная цветная плёнка, тогда и будет массовое цветное кино, а пока все чёрно-белым довольствуются. А тут было на что посмотреть, и знай пацанва заранее, что две кинодивы порнушные на пляже появятся, все сбежались бы с трубами, у кого есть, и на удобных для обзора местах было бы не протолкнуться. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, день-то конечен, а опоздания к ужину родоки уж точно не поняли бы.

— Велия, оставь кота в покое! — одёрнула мать мелкую сестрёнку, таскавшую по всей комнате за хвост крупного тартесского кошака, который недовольно мявкал, но пока ещё сдерживался от более активного протеста.

— Ну мама, ну интересно же!

— Что тебе интересно? Чтобы он рассвирепел и поцарапал тебя, а я его в машине за это постирала? Так ты за дело будешь поцарапана, а он за что будет постиран? — сестра рассмеялась и отпустила наконец многострадального кошака.

— Идём-ка лучше со мной, Шустряк, а то тут тебя точно в машине постирают, — Виктор аккуратно подхватил кошака под мышки, и тот не возражал, поскольку стиральная машина была явно страшнее, а Виктору было проще замаскировать под его брюхом чехол с биноклем, который хотелось вернуть на место незаметно.

— А по дороге не забудь отцовский бинокль на место положить! — ага, вот гадай теперь, углядела мать чехол сама, или ей уже настучали, — И недолго там, скоро ужин.

Спасибо хоть, перед едой или за ней мать никогда нотаций не читает, еда — это святое, а вот после — долго мозги выносить не будет, но отчехвостит, если есть за что. По этой части с матерью ему крупно повезло. Спокойная и рассудительная, математическая логика — в деда Теона мать пошла и характером, и кругом интересов, даже в комнате у неё арифмометр и телескоп на треноге, а разговоры — больше о математике с астрономией и даже механикой, чем о тряпках и побрякушках, хоть и в них имеет прекрасный вкус. Но за это знакомые иногда Ипатией Той Самой её называют или за что-то другое, ни у кого так и не удалось выяснить. Не прояснил этого ни вопрос отца, не жалеет ли она о том, что так и не стала Той Самой, ни её ответ, что об этом — уж точно не жалеет, которые почему-то изрядно их развеселили. А когда Виктор спросил об этом родоков прямо, те рассмеялись, переглянулись, снова рассмеялись и сказали, что в Корпусе узнает, а пока незачем ему и заморачиваться этим. Видимо, в тех кругах мать всё-таки чем-то знаменита.

Мать вывезли из Александрии ещё мелкой дошкольной шмакодявкой. Не сразу после того грандиозного критского землетрясения четвертьвековой давности, когда саму Александрию цунами захлестнули, но в тот же год. И погибших ведь было множество, и из уцелевших мало тогда не показалось никому. А что такое природная катастрофа? А это смотря для кого. Для религиозно озабоченных — однозначно божий гнев. Варианты только от конкретной религии зависят. Для традиционных греко-римских язычников это их боги осерчали на саботирующих реформы Юлиана христиан, а для христиан — гнев их бога на богопротивную политику императора-отступника. Почему не на Константинополь, откуда он и рассылает свои кощунственные эдикты и проверяющих их исполнение чиновников, а на Крит, юг Пелопоннеса, Киренаику и Александрию — ну, пути Господни неисповедимы. Язычников и отступников — понятно, за что, а праведных истинно верующих — может, они были недостаточно праведны, а может, и наоборот, уже достойными рая оказались. Богу — виднее. Александрия и в лучшие-то времена межконфессиональным миром не отличалась, а теперь и вовсе пошла вразнос.

Дело доходило до настоящих уличных боёв, на пресечение которых не хватало правительственных войск. Пока а одном месте погромщиков давят, в двух других бардак начинается, и силы на эти новые очаги распыляются, а в результате их не хватает нигде. С христианской стороны больше всех свирепствовали ариане, с языческой — школа Ямвлиха и сторонники её учения. Школа Теона Александрийского придерживалась традиционного неоплатонизма Плотина и в межрелигиозных дрязгах старалась не участвовать, но всегда ли в них участвуешь по своей воле? Когда страсти накалены до предела, то и нейтралитет может быть только вооружённым до зубов, а с этим у школы Теона была напряжёнка. Ни условно своих радикалов некому и нечем оказалось заставить свой нейтралитет уважать, ни чужих в сортах оппонентов разбираться. Теону тогда вместе со всей его семьёй выезд на Запад предлагали, но философ, будучи александрийским патриотом, отказался наотрез. И только после погрома в кварталах неподалёку от его собственного, от которого и семьи нескольких его близких друзей пострадали, удалось наконец убедить его отпустить хотя бы уж малолетнюю Ипатию в эмиграцию на безопасный Запад. А поскольку в Карфагене обстановка тоже грозила накалиться, перебраться из него в безопасный и благополучный Тартесс представлялось заманчивым. Это и раньше было пределом мечтаний для многих, да только ведь поди ещё получи тот зелёный жетон. Из сотен — единицы получают. Но для одной вполне конкретной шмакодявки из Александрии жетон нашёлся без проблем.