Вдобавок, империю то и дело сотрясали и смуты, вызванные выступлениями честолюбивых узурпаторов. Уже и Константину пришлось сражаться с претендентами, оспаривающими его права на престол, а затем и переносить столицу из вечно плетущего заговоры Рима в намного более лояльный Константинополь. Отделения же провинций во главе с местными узурпаторами стали и вовсе обычным делом, и практически каждому императору приходилось подавлять их, восстанавливая целостность империи. А потом случилась и общая смута, которая привела на престол Юлиана Отступника, чуть было не восстановившего в империи язычество, и к политической смуте прибавилась религиозная.
С ней-то ещё кое-как справились вскоре после смерти царственного язычника, и христианство победило окончательно, но и варварский натиск на границы усиливался, и налоги росли, и провинции нищали и приходили в запустение, а население бунтовало. Всё труднее становилось управлять трещащей по швам пока ещё единой империей, и всё чаще очередной император выбирал себе напарника-соправителя из числа родственников, дабы один правил на Востоке, а другой на Западе. А где-то примерно полвека назад из глубины холодных варварских степей нахлынули гунны, потеснив в направлении границ Империи уже хорошо знакомых сарматов и пришедших позднее из северных лесов готов. Готы как раз и стали главной проблемой Империи. Уходя от преследующих их гуннов, они начали проситься федератами на имперские земли и сбежались к Дунаю в таком количестве, что принять их всех было нереально. Тут и без злоупотреблений римских чиновников вряд ли удалось бы избежать конфликта, а те его усугубили, вызвав уже полномасштабную войну. Поражение и гибель императора Валента, брата и соправителя Валентиниана Первого на Востоке, поставили Империю на грань катастрофы. Лишь великий Феодосий, выбранный в соправители сыном и преемником Валентиниана Грацианом, смог наконец разгромить готов и поселить уцелевших и приведённых к повиновению федератами южнее Дуная. Но продолжались и внутренние смуты, и козни язычников, которым последний общеримский император полностью запретил отправления их культов, продолжались мятежи всё новых узурпаторов, и перед смертью сам Феодосий разделил империю между своими сыновьями окончательно, Аркадию отдав Восток, а Гонорию — Запад. Случилось это лет пятнадцать назад, и мальчишке Гонорию было тогда одиннадцать лет. Вряд ли он удержал бы власть, если бы не правивший за него в действительности полководец-вандал Стилихон.
Одиннадцать лет назад вандал-регент вернул под власть Рима отложившуюся Африку, шесть лет назад отразил вторжение в Италию вестготов Алариха, а четыре года назад — свевов, алеманов и бургундов Радагайса. Но для защиты самлй Италии пришлось отозвать лучшие легионы из Британии и Рейнскую армию. И недовольная этим Британия восстала, провозгласив императором простого легионера Константина, а на союзных Риму франков три года назад навалились из-за Рейна вандалы Годагисла. Их-то франки побили, убив и самого короля, но когда следом на них налетели союзные вандалам аланы Аддака и свевы Гермериха, франкам пришлось туго, а Рейнская армия давно ведь ушла в Италию, и тогда беззащитная Галлия признала императором британского узурпатора Константина, тем самым отложившись от Гонория. На какое-то время это помогло — лишившиеся своего короля вандалы-асдинги выбрали новым королём мальчишку Гундериха, который не мог удержать главенства над союзниками. И покуда за это главенство боролись Фридубальд, король вандалов-силингов, Аддак, король аланов и Гермерих, король свевов, Константин пополнил своё войско дружинами галльских латифундистов и напал на делящих власть варваров, изрядно их потрепав. Удосужься он тогда преследованием бегущих — мог бы, наверное, и вовсе покончить с аланско-вандальско-свевской проблемой, да только разве до таких 'пустяков' было свежеиспечённому "солдатскому" императору? У него были дела поважнее. Во-первых, было понятно, что Гонорий и Стилихон не смирятся с потерей Галлии и угрозой потери Испании, и войны с ними следовало ожидать в самое ближайшее время. И для этой войны узурпатору требовалось стягивать свои силы в ударный кулак, а не распылять их по всей обширной Галлии. А во-вторых — что это за император, который не чеканит собственной монеты? Это упущение тоже следовало немедленно устранить, а недобитые варвары могли и подождать...
Посланный против Константина из Италии готский военачальник Сар разбил его легатов Юстиниана и Небиогаста, но затем его новое войско во главе с Геронтием и Эдобихом потрепало и заставило отступить Сара. Прикрыв наконец рейнскую границу, заперев с помощью принявших его сторону галльских багаудов альпийские перевалы и помирившись с уже проникшими в Галлию варварами, Константин занялся устройством государственного аппарата и чеканкой монеты. Но уже к лету прошлого года Стилихон, помирившись ради этого с Аларихом, призвал и его на помощь и пополнил италийскую армию его вестготами, а в Испании четыре родственника Гонория собирали свои силы для согласованного со Стилихоном совместного похода против узурпатора. Чтобы сорвать их планы, Константин послал против них сделанного соправителем-цезарем сына Константа с произведённым в военные магистры Геронтием, и этот поход был успешен — Дидим и Верениан угодили в плен, а Лагодий с Феодосилом бежали в Италию. И это племянники великого Феодосия! Сам Астерий, назначенный незадолго до того президом Картахеники, в тот момент заколебался, не принять ли и ему сторону куда более везучего и куда более толкового в качестве правителя Константина. Наверное, он и принял бы, если бы не два обстоятельства. Сперва нависшее над его тылом союзное королевство Тартессия, веками подчёркнуто не вмешивавшееся во все внутриимперские дрязги, теперь вдруг заявило о поддержке Гонория, за которую как раз и получило когда-то богатейшую в Испании, но теперь изрядно разорённую Бетику. Воевать с тартессийскими легионами, закалёнными в своих постоянных столкновениях с галисийскими мятежниками и с дикими отчаянными кантабрами — он ещё с ума не сошёл! А затем и Констант, забросив вдруг военные дела, увлёкся организацией двора и чеканкой собственной монеты, а потом, умаявшись и этим, поручил всё это Геронтию и отбыл обратно к отцу. Ну и наследничек у Константина! Чем он, спрашивается, лучше Гонория?
Так оно и оказалось — оба друг друга стоили. Аларих уже готовился выступить к альпийским перевалам, когда придворные божественного августа, напуганные дружбой Стилихона с вестготами и наёмными готскими гарнизонами в городах Северной Италии, обвинили регента в измене и подготовке военного переворота в пользу собственного сына. А двадцатипятилетний Гонорий, уже и сам давно тяготившийся необходимостью делить власть со всемогущим полководцем-вандалом, охотно поверил навету. Смещение, арест и казнь Стилихона были как гром среди ясного неба. Так ведь мало того — "патриотическая" придворная клика ещё и готские погромы в городах устроила! Ни в чём не повинных и ни о каком мятеже не помышлявших солдат толпы римских "патриотов" убивали прямо в их домах, вместе с семьями. Больше всех досталось, конечно, беззащитным готским семьям, которые городская чернь истребляла с особенной отвагой. Сами забаррикадировавшиеся в казармах солдаты быстро организовались и пробились на простор, после чего и вопроса "куда податься" перед ними не стояло. Только к Алариху! Если те слухи верны, то король вестготов разом получил более десяти тысяч дисциплинированных солдат, вооружённых и обученных по римскому образцу и люто ненавидящих всех римлян. Стоило ли удивляться дальнейшему? Естественно, Аларих повернул на Италию. А сопротивляться его войску у римских "патриотов" духу, само собой, не хватило — это ведь не с женщинами и детьми расправляться! Императорский двор укрылся в хорошо укреплённой Равенне, и Гонорий замирился с галльским узурпатором Константином, признавая того своим соправителем, а вестготы, захватывая по пути мелкие италийские города и вырезая в них отметившуюся в готских погромах чернь, двинулись на Вечный Город. Слыханное ли дело! Уже к концу октября готское войско осадило Рим. Не имея мощных осадных машин, Аларих вряд ли сумел бы овладеть городскими укреплениями, но этого и не требовалось. Слишком уж стремительно вспыхнула эта война, и город не успел подготовиться к длительной осаде. Припасов хватило не надолго, а на переговорах о снятии своей осады король потребовал чудовищного откупа — пять тысяч фунтов золота, тридцать тысяч фунтов серебра, четыре тысячи шёлковых одежд, три тысячи пурпурных покрывал и три тысячи фунтов перца. И ещё — освободить и передать ему всех имеющихся в городе рабов. О том, сумел ли Рим собрать всё требуемое, слухи ходят разные и противоречивые, но факт остаётся фактом — Вечный Город, не знавший осад с седых легендарных времён самого Ганнибала, в декабре прошлого года ОТКУПИЛСЯ от какого-то варварского царька! Что может быть позорнее?
Получивший громадный выкуп с пополнением и отошедший в Этрурию Аларих был согласен на переговоры о мире и уже весной этого года снизил все свои требования о землях для расселения своего войска до вполне приемлемых, но теперь вновь осмелевшие 'патриоты' при дворе Гонория опять закусили удила и потребовали священной войны до победного конца. Какими силами, спрашивается? Отозванные из Иллирии подкрепления вестготы уничтожили на марше, а нанятые дополнительно в Паннонии гунны ещё должны были преодолеть занятые сильными готскими отрядами альпийские перевалы. А готский король, по последним слухам, решил короновать в Риме нового императора, от которого собирался получить то, в чём отказывал Гонорий, и для этого Аларих снова выдвигался с войском к Вечному Городу...
Но то дела далёкие, италийские, и о них голова у божественного августа болит. Даст бог — поумнеет наконец. А здесь, в Испании — ничуть не меньшие проблемы, и о них некому думать кроме него, презида Астерия. Аланы, вандалы и свевы! Получив для себя двухлетнюю передышку и разобравшись меж собой, что главный среди них теперь алан Аддак, варвары к концу лета вышли к Пиренеям, разгромили гарнизоны Константина, а в начале октября изменивший узурпатору Геронтий договорился с ними о союзе и открыл им пиренейские перевалы. Вот уже почти месяц, как варвары разоряют Тарраконику, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться об их дальнейших планах. Ясно, что не к диким кантабрам они сунутся, с которых и взять-то толком нечего, а пойдут на вверенную ему Картахенику. И как бы ни раздражал его этот жадно отстаивающий интересы своего королевства тартессиец Виктор Максим этим своим снисходительным превосходством и вечной правотой — он ведь действительно прав! Без этих приведённых им тартессийских легионеров, катафрактариев и аркобаллистариев — не выстоять!
Невесело оглядывая спешно возведённый лимес — жалкое подобие знаменитого Адрианова вала — Астерий обратил внимание на сооружавшиеся в трёх местах довольно высокие решётчатые башни...
— Кто приказал?!
— Я приказал, успокойся, — ухмыльнулся тартессиец, — А ты, чем возмущаться моим самоуправством, приказал бы лучше помочь моим людям. Хорошо ли будет, если варвары увидят наши приготовления не законченными?
— Ты с самого начала знал, что мне придётся согласиться!
— При выборе между нами и варварами твоё решение очевидно. А выжидать для приличия — не обессудь, но времени мало. Пойми правильно и не обижайся.
— Ладно, наплевали и замяли — мне провинция важнее. Эй, Деций! Распорядись, чтобы тартессийцам помогли! Да поскорее — варвары на подходе! Ты доволен, Виктор? А теперь — рассказывай, в чём смысл этих башен?
— На них мы поставим наши крепостные полиболы — ты ведь видел их и знаешь, что им нужна высота.
— А громовые трубы атлантов?
— Ты же знаешь, что мы не применяем их без крайней необходимости. Но если понадобится — не беспокойся, у нас ещё много чего есть, и эти трубы в том числе.
— Как тогда, одиннадцать лет назад, в Африке?
Там-то и познакомились впервые два молодых, но перспективных центенария — римлянин Астерий Орестиан и тартессиец Виктор Максим. Астерий командовал пехотной центурией Шестого Испанского легиона, Виктор — артиллерийской Пятого Турдетанского, от которого две сводных когорты король Тартессии направил в помощь римскому войску, посланному Стилихоном в провинцию Африка для подавления мятежа комита Гильдона, прекратившего поставки зерна и поставившего италийские города на грань голода. В боях нумидийская конница мятежного комита отступила, не ввязываясь в большое сражение, но еретические христианские фанатики-донатисты, искавшие мученической смерти ради скорейшего попадания в рай, яростно атаковали высадившееся с кораблей войско и в трёх местах даже проломили строй легионеров. Тут-то и грянул гром из двух странного вида труб на колёсах, привезённых тартессийцами, а потом ещё и ещё. Разорванные в клочья выброшенными неведомой силой снарядами тела фанатиков не очень-то подходили для христианского погребения, без которого донатисты не представляли себе вознесения их душ в райские кущи, а пока они колебались, римский пехотный строй вновь сомкнулся, а артиллеристы Виктора Максима принялись споро и слаженно собирать из выгруженных с корабля деталей решётчатую вышку. С других кораблей высаживались всё новые и новые отряды правительственных войск Гибнуть под мечами и копьями имперских легионеров фанатичным еретикам было привычно, но хорошо обученным солдатам убивать их — ещё привычнее. А потом турдетаны собрали свою вышку, затем подняли на неё лебедкой и водрузили на верхней площадке аркобаллисту с воротом и каким-то ящиком над ложей, набрали в большую корзину камней и тоже подняли её на лебёдке, навели орудие на толпу фанатиков и по команде центуриона резко столкнули тяжёлую корзину с площадки. Под её тяжестью ворот орудия завертелся, взводя и спуская механизм раз за разом, а само оно принялось выбрасывать одно за другим небольшие — крупнее пращных, но меньше кулака — металлические ядра. Потом уже Виктор показал одно из них заинтересовавшемуся ими Астерию — оно оказалось из "свиного" железа, совершенно непригодного для обработки ковкой и лишь изредка получающегося случайно у неопытных металлургов, допустивших чрезмерный перегрев рудно-угольной смеси в печи.
Как кто-то ухитряется ОТЛИТЬ из тугоплавкого железа круглые ядра для этих тартессийских аркобаллист, его новый знакомый объяснить то ли не смог, то ли не хотел, сославшись на тайную науку каких-то мудрецов у заокеанских атлантов, у которых даже и язык какой-то свой, ни на чей из известных не похожий. Но об этом они говорили потом, после того боя, а тогда, во время жаркой схватки, Астерий был неподдельно рад частым снарядам, прошибающим бреши в наступающей толпе не боящихся смерти фанатиков и прореживающим её до безопасной для пехотного строя густоты. Как грамотный в военном деле человек, Астерий не мог не понимать, сколько жизней римских солдат сберегли эти снаряды турдетанской аркобаллисты-полибола. После этого его уже куда меньше удивили мечи выстроившихся и вступивших в бой турдетанских легионеров, которые не гнулись, а пружинили, да ещё и почти не тупились — только один раз сменились их первые шеренги за то время, когда римских сменилось пять и готовилась к смене шестая. Тартессия богата металлом, а её кузнецы искусны, кто ж этого не знает? Его собственный меч — элитный и страшно дорогой, выкованный из трёх полос лучшим оружейником Кордубы — был едва ли хуже, но тут-то ведь были простые солдаты с простыми солдатскими мечами! И меч центенария Виктора, явно тоже далеко не из простой семьи, ничем от них не отличался — такой же солдатский, как и у рядовых турдетанских легионеров. Вроде бы, и похожи на римлян эти тартессийцы, во многом похожи, но в чём-то мелком и почти неуловимом на глаз, но смутно ощущаемом нутром — совершенно другие. Причём, от хорошо известных Астерию романизированных испанских иберов эти тартессийские турдетаны отличались едва ли меньше, чем от самих римлян. Ну, не все одинаково, конечно, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но этот Виктор Максим — из тех, кто в большей...
