Вандалов надо, конечно, в первую очередь на место ставить. Во-первых, войны с ними всё равно не избежать, из-за Евдокии. Во-вторых, опять ведь пиратством своим всё побережье разорят и всю морскую торговлю парализуют. В-третьих, невозможно терпеть этот их хлебный шантаж. А в-четвёртых, и это главное, неприемлема их независимость от Империи. Опасный прецедент ими создан, прочих федератов соблазняющий. Для начала хотя бы снова заставить их признать себя имперскими федератами, дабы другие о таком и не мечтали, в этом Восток поможет охотно, надо только с силами собраться, а в идеале и тартессийцев ещё на вандалов натравить. Проклятие, отговорятся ведь тем, что договор только сопредельных с ними провинций касается! Гензерих ведь разве дурак нападать на сопредельные с ними провинции? На Мавританию Тингитанскую он и не полезет, ему за глаза Цезарейской хватит. Выходит, эту Тингитанскую надо тартессийцам отдать, чтобы Цезарейская стала для них сопредельной? Жадные ненасытные сволочи! Нет, обойдутся! Надо мавров двух провинций перессорить, чтобы за Тингитанскую Империя вступилась, а за Цезарейскую вандалы, и тогда тартессийцев как сопредельных федератов сталкивать с вандалами лбами. Разделяй и властвуй, как завещали великие предки!
А в дальнейшем надо самим тартессийскую военно-административную систему перенимать и у себя заводить. Аэций ещё до войны с гуннами Валентиниану это сделать предлагал, но так и не убедил, потом не до того стало с этой гуннской войной, после снова предлагал, да денег на неё не было, а затем и отцовская интрига дала свои плоды. Отец на заметку эту идею взял, но сейчас не до того, а потом — надо думать. Палладий в её суть не вникал, но с отцовских слов там смысл в том, что служат все, кто в состоянии физически, вся страна покрыта военными поселениями, дающими солдат для армии, а виллы у всех латифундистов — настоящие крепости, способные выдержать осаду, и каждая — сборный и опорный пункт местного ополчения, а каждый латифундист — готовый хорошо обученный военному делу военачальник. Соблазнительно, конечно, вот только смущают эти виллы укреплённые и поголовная военная грамотность. Это что же получится, если они поднять мятеж вздумают? Может, как-нибудь без этого обойтись получится, всё нужное переняв, а остальное оставив неизменным? Думать тут над всем этим надо, очень хорошо думать, но покуда — некогда. Пока вот соколиную службу вовремя в Остию вывел, да тартессийцев предупредил, чтобы о голубиной почте даже и не помышляли. Время для отца выиграл, и этим уже большое и важное дело сделал. Здесь — пускай болтают, о чём хотят, слухи ведь всё равно не остановить, но за морями — никто ни о чём не узнает раньше времени. Может, и не сегодня ещё морем сообщение отправят, да и подробности-то все только завтра будут известны, когда сенат провозгласит отца императором официально, Авит же в Нарбон уже отплыл, а оттуда, меняя коней на каждой почтовой станции, до вестготской Толозы рукой подать. Пока все за голову будут хвататься, Теодорих уже будет полным ходом выполнять предложенный ему давно готовый и продуманный отцовский план.
— В городе арестован комит гвардии и три четверти центурионов, — докладывал спешно приплывший на гребной барке из Рима местный агент-осведомитель, — Половина солдат разоружена и заперта в казармах под усиленным караулом. Сменена вся дворцовая охрана на Палатине, арестована половина придворных, несколько человек убито. А покои императрицы и обеих её дочерей взяты под удвоенный караул. Говорят, что для надёжной защиты августы с дочерьми от возможных сообщников скрывшихся убийц императора, но больше это похоже на домашний арест. Солдаты ссылаются на приказ Флавия Петрония и хвастаются, что получили от его имени по пятнадцать солидов, а после наведения порядка им обещано ещё вдвое больше. Сам Петроний уже в сенате, который созван на экстренное заседание, и здание оцеплено гвардейцами, которые никого не подпускают даже к дверям. Тоже ссылаются на приказ Петрония, а судя по их довольным рожам, тоже не бесплатно.
— Молодец, быстро примчался, — одобрил тартессийский префект, — Получи и ты за расторопность, — поверх нескольких серебряных монет на ладонь агента лёг ещё и один золотой солид с чеканным профилем теперь уже покойного Валентиниана Третьего, — Ещё не наторговали новых, так что уж извини.
— Каких новых, почтенный? — не понял агент.
— С изображением нового императора. Из ювелиров никто не хвастался заказом на монетные штампы с профилем Петрония?
— Пока не слыхал, но когда услышу — сразу же сообщу, — ответил осведомитель сквозь смех, оценив шутку по достоинству, — Зато слыхал из разговоров охраны у здания сената, будто бы там что-то кричат насчёт Евдокии, вандалов и приданого, которое казне не под силу. Вот только подозрительно мне, что центурион не только рты этим болтунам не заткнул, но и сам в разговор с ними включился, да ещё и громко, хоть они и стояли в двух шагах друг от друга. А зачем тогда к дверям никого послушать не подпускают, если сами же всё и разбалтывают? На улице патруль вигилов недоумевал — как же так, убийство императора местью за Аэция объясняют, августу с дочерьми от сообщников этих убийц оберегают, но кто оберегает? Точно такие же бывшие солдаты Аэция! У городских ворот тоже стража сменилась, так по её болтовне тоже выходит, что ветераны войск Аэция.
— Молодец! Это тебе за хороший слух, а это — за сообразительность, — и ещё два таких же солида перекочевали из кошелька тартессийца на ладонь осведомителя.
— Насчёт Евдокии, вандалов и её приданого — деза, что ли? — спросил по-русски центурион из той же остийской фактории.
— Естественно! — хмыкнул Ретоген, — Ты сам, Максимов, на месте Петрония стал бы сейчас пугать паникёров в сенате, гвардии и городе известием о том, что твоя задница на императорском троне гарантирует им скорую войну с вандалами, которых ты намерен кинуть на обещанную им августейшую невесту? Нет, Петроний — не дурак. Сперва он всех успокоит, получит от сената и гвардии самодержавную власть, примет от всех их присягу себе, сделает их этим соучастниками своего переворота, и вот тогда только и поставит их всех перед фактом.
— Один хрен большой риск паники и беспорядков. Ты уверен, что он решится на это, а не предпочтёт выполнить обещание Валентиниана?
— Ему деваться некуда. Максимиан-то Петронию не опасен, его сторонников он перекупит, если уже не перекупил, а вот за Майорианом и полевая армия, и расположение императрицы. Петронию срочно узаконить свою династию надо, и самому женившись на законной императрице, и Палладия на одной из девок женив, а по годам подходит только старшая, Евдокия. У них нет этих трёх или четырёх лет, за которые подросла бы младшая, судьба их династии прямо сейчас решается. Это и армия Майориана, которая охотнее его императором провозгласит, если противник — такой же узурпатор, а вот против законного императора — будет колебаться, и мнения разделятся. И это же ещё Константинополь, для которого законность новой западной династии будет определяться её родством со старой. Вдобавок, Петроний знает о нашей оговорке во всех договорах по испанским провинциям.
— Про владеющих Римом прямых потомков Феодосия Великого?
— Именно. Дарить нашим испанские провинции его тоже жаба задавит, а значит, раз сами они уже не его потомки, то хотя бы жёны из числа его потомков нужны. Так что хочешь, не хочешь, а вандалов Петронию приходится кидать.
— В надежде на Теодориха, который никогда не простит вандалам увечий своей сестры, да на Восток?
— Я бы сказал, даже в твёрдом расчёте на них. А напрасно, очень напрасно.
— Думаешь, не помогут?
— Помнишь, почти четверть века назад, когда Гензерих взял Карфаген, попытка отвоевания велась силами обеих Империй? Чем она кончилась, тебе тоже напоминать не нужно. Но вот о том, что Маркиан был отпущен Гензерихом из плена в обмен на клятву не воевать против вандалов, мало кому известно. Наша разведка тоже выяснила это не так давно и с немалым трудом. А Петроний об этом не знает и рассчитывает на то, что первый натиск вандалов помогут отразить вестготы, а затем и помощь от Маркиана подоспеет. Ты представляешь, какие его ожидают сюрпризы?
— Понял, почтенный. А вестготов в ТОЙ истории не хватило или они вообще и не пошли на помощь Петронию? Что-то я не припоминаю таких подробностей.
— Ты знаешь по ней столько же, сколько и я. Что-то помешало, но что именно, мы не знаем. Сработает ли этот неизвестный нам фактор и в нашей реальности, тем более понятия не имеем. Но мы на него и не полагаемся. Сам понимаешь, не могу сказать тебе всего, но прошлогодние учения сразу трёх легионов проводились не просто так. Помнишь же их? Сам ведь тоже участвовал?
— Да уж, забудешь тут такое! Сначала рассылают нам во все лагеря опечатанные синие пакеты с секретными инструкциями и кодовый сигнал, при получении которого их полагается вскрыть, а до тех пор даже легаты не знают, что в них, и к чему им готовиться. Спасибо хоть, не среди ночи сигнал поступил! Но этот форсированный марш на Олисипо от Четобриги, у которой мы дислоцировались — это было что-то с чём-то! По результатам нашего префекта вздрючили так, что потом он всю когорту загонял учебными тревогами!
— Не одного только его, и не одних только вас. До хрена кому не поздоровилось по тем результатам.
— Знаю, почтенный. Двоюродный брат во Втором Лузитанском служил, который наш Третий Турдетанский возле Олисипо сменил, так у них приказ был форсировать Таг по понтонной переправе и сразу таким же маршем топать на плоскогорье и занимать там перевалы, а время ведь — тоже ранняя весна, а две трети солдат и половина центурионов местности не знают и ориентируются только по картам. Многих почему-то именно в тот год призвали туда из наших анклавов в Картахенике. Тьфу ты! Понял! Тарраконика?
— Млять! За догадливость — хвалю, но — помалкивай о своих догадках. Да, Ибер и Тарраконика с выходом на пиренейские перевалы. И вестготам, сам понимаешь, никто не доложит, нет ли у Первого Картахенского приказа вступить и в Нарбонскую Галлию.
— Понял. Теодорих в охренении, и пока дипломаты выясняют, что за хрень, он в Италию не выступит, как бы ему ни хотелось. А с римлянами тарраконскими проблем при этом не возникнет?
— А это ещё не аннексия. Это — дружественная оккупация сопредельной римской провинции для её защиты от возможного вторжения вестготов. Теодорих ведь тоже хрен кому доложит, против кого он собирает войска, так что имеем право и перебздеть. Потом, когда дипломаты разберутся, наши извинятся и выведут войска обратно. Но дело-то ведь уже будет сделано! — и оба рассмеялись.
В фактории прекрасно знали в лицо и префекта, и центуриона, но порядок есть порядок. Начальник ты, не начальник, а текущий суточный пароль обязателен для любого, кто желает пройти в ворота. Хоть и ухмылялись и сами, и часовые у ворот, но пароль был назван, как положено. Об убийстве-то Валентиниана уже известно, как и об отсутствии у него бесспорного законного наследника, так что в связи с возможной смутой фактория на военном положении. Да даже и будь законный наследник, император у римлян давно уже над законом, сродни восточному деспоту, а смена самовластного деспотичного правителя всегда чревата смутой. У элиты всегда есть какие-то традиционные права и вольности, не отменённые никем официально, но по факту самовластным правителем зажатые, и покуда он жив, этот беспредел терпят, но при смене, пока наследник реальной властью не вполне ещё овладел, элита стремится отыграть всё зажатое обратно.
А за сменой правителя идёт и смена тех фаворитов, которые по факту тоже над законом, и кто успел пофаворитствовать, врагов нажил более, чем достаточно, и тут вдруг приходит время расплаты. А помимо несправедливо обиженных сколько ещё желающих вступиться за них, дабы под шумок заодно и помародёрствовать? Да даже хотя бы просто поглумиться над вчерашними баловнями судьбы, а теперь — опальными преступниками. И хрен бы с ними, заслужили, но смутой наверняка воспользуется и та уголовная шантрапа, которой без разницы, кого ограбить под шумок, а в фактории — есть чего грабить.
— У нас же как? Наш король не самовластен, и сильно кого-то прижать без вины ему никто не позволит, — объяснял старослужащий солдат трём молодым, — Любимчики-то у кого угодно найдутся, да только знают ведь и сами, что если попутают берега, не защита им тогда от ответа за их шалости и король. Ну, помиловать-то он может, если до виселицы любимчик доигрался, но от несчастного случая не спасёт и королевское помилование, — и вся компания рассмеялась, — Поэтому и не обижают никого. Так что у нас короли меняться могут хоть каждый день, и ни к какой смуте это не приведёт. А у римлян ихний император может всё, что его левой пятке вздумается, и его любимчики кроме потери его милости не боятся больше ничего и тоже творят с остальными, что хотят. И сам такой порядок гнилой выходит, и держится только на императоре. А смени его, и сразу же куча обиженных им и его прежними любимчиками смуту устроит, и будет бардак, пока новый император новый порядок с новыми любимчиками не установит. Вот скажи, почтенный, из-за этого же у нас сейчас военное положение объявлено? — центурион Максимов как раз проходил мимо них.
— Всё правильно, ребята, — в обстановке "вне строя" субординация традиционно смягчалась, и если время есть, поговорить с рядовым солдатом не зазорно и легату, — Наш порядок только у нас и есть. У германцев и всех прочих дикарей — уже не так, хоть обычаи у них и ограничивают и власть короля, и произвол знати. А у римлян теперь даже при всех их законах, которыми они хвалятся веками, вообще беспредел императорской власти. Что сам император, что его фавориты — хвалёный римский закон писан для всех, кроме них, а у них же и свои любимчики, а у тех — свои, так что на всех уровнях перед законом равны все, но некоторые — намного равнее. Ну, по мелочи-то блат — у кого его нет? Но у нас он — по такой мелочи, из-за которой никто бузить не станет, и все знают предел, за которым не поздоровится, а у них — есть такие, кому можно всё, пока император на престоле свой. А как сменится император — другим с ними становится можно всё, поскольку всегда есть за что. Вот завалили сегодня на Марсовом поле Валентиниана, и теперь, хоть наша разведка очень уж серьёзных беспорядков и не ждёт, в принципе может случиться всё, что угодно. Поэтому и готовимся к любым неприятностям.
— А вот не объяснишь ли ты нам, почтенный, ещё одну вещь? — попросил один из молодых солдат, — Мне вот дядя рассказывал, что у нас на мануфактурах и мастеровые работы все механизированы, а у римлян — нет, как их мелкие мастеровые вручную делают всё, так и на мануфактурах ихних тоже всё вручную. Дядя их называл не мануфактурами, а как-то иначе, я только слово это забыл.
