— Эргастул, — подсказал ему старослужащий, — Да, точно, в оружейном эргастуле ни молотов механических я ни одного на экскурсии не видел, ни даже механических пил. У нас деревенские кузнецы оснащены лучше, чем эти хвалёные имперские оружейники.
— Вот, вот, мне дядя так и говорил. И говорил ещё, что это тоже как-то связано с нашим и ихним порядками в государстве, но как именно, он как-то путано объяснял, я так и не понял связи. Может, ты, почтенный, как образованный человек, объяснишь получше?
— И как образованный человек, и как потомственный буржуин, — ухмыльнулся центурион, — На самом деле закономерность элементарная — какое уважение у государства к частной собственности, такое и развитие промышленности. Промышленные машины все дорогие, и целый цех ими оснастить — больших денег стоит. Люди с деньгами есть везде, и у римлян тоже, но производство механизировано там, где такие люди не боятся вложить в это свои деньги. Мы у нас — не боимся, поскольку у нас частная собственность священна и неприкосновенна, и мы уверены в том, что никто у нас нашу мануфактуру не отожмёт, и она будет исправно приносить ещё большие доходы и нам самим, и нашим наследникам.
— Так а у римлян частная собственность разве не охраняется законом?
— Законом-то она и у них охраняется, да только есть у них люди, которым закон не писан. Ни от императора, ни от его любимчиков римский закон не защитит. Владеешь ты, допустим, эргастулом, появились у тебя деньги на его механизацию, вложил ты их в неё, стал твой эргастул самым высокопроизводительным и высокодоходным, эти увидят и отожмут, и управы на них никакой. Нет дураков в механизацию эргастулов вкладываться.
— А государство? У него-то кто отожмёт?
— У государства на своё государственное величие денег в казне не хватает, и тут вдруг на какую-то механизацию каких-то эргастулов откуда-то возьмутся? Так оно мигом найдёт, на что повеличественнее их растранжирить. Справляются же эти с работой и так? Вот и пускай себе дальше справляются, — солдаты рассмеялись.
— А любимчики вот эти императорские?
— Так император же не вечен. Придёт новый, а у него и любимчики новые, и где гарантия, что у прежних не позарятся и не отожмут такое доходное предприятие? Дураки они, что ли, тратиться на будущих новых фаворитов нового императора? Лучше уж в своё удовольствие растранжирят, пока есть такая возможность. А обычный эргастул с ручными работами и такой же производительностью — кто на него позарится, когда у всех такие же? И доходность от него тоже, как у всех, ну так зато никто и не отнимет.
— Вон оно как, значит? — присвистнул солдат, — То есть, и они тоже могли бы так же всё у себя сделать, если бы не боялись за свои вложения?
— Самое смешное, что уже не одно столетие, как в принципе могли бы. Привод от водяного колеса и механическая пила, пускай и по дереву, им уже больше пятисот лет, как известны. А водяные мельницы видели, целый каскад здоровенных колёс на склоне?
— Видели, почтенный. Водили нас туда на экскурсию.
— А построены они ещё при Септимии Севере, почти три с половиной сотни лет назад. И что тогда получается? Водяной привод им известен, механические машины тоже известны, большие эргастулы с разделением труда — тем более. Что мешает всё это вместе соединить кроме боязни за вложенные в механизацию деньги? Но это-то у них устранить как раз и невозможно. Мы уже последние триста лет и тайны никакой из этих мануфактур с машинами не делаем — приходите и шпионьте, сколько влезет. Дед рассказывал, при нём последний раз римских шпионов привели, так он сам экскурсию им устраивал, показывал всё и объяснял, чего не поймут. Даже снимки всего им сделали, дабы они не мучились всё это вручную зарисовывать. Ничего не скрывали, но что толку, когда не в коня корм? Так и шкрябают до сих пор всё ручными пилами, да напильниками, — бойцы снова рассмеялись.
Их главное здешнее начальство тем временем проследовало в штаб фактории, разрулило наиболее срочную текучку, в основном по вопросам получения задолженностей с покупателей заокеанских товаров и запрета их дальнейшего отпуска в кредит. Понятно, что ни за неделю, ни за месяц Гензерих морского похода на Рим ещё не подготовит, но и получить все деньги с должников, пока они живы и на месте — тоже вопрос не одного дня и не одной недели. Поэтому и в дальнейшем отпуск — только за живые деньги сразу, а не за долговые расписки, которые месяца через три, возможно, и некому окажется к оплате предъявить. Потом префект прошёл на узел связи и набрал номер по радиотелефону.
— ПДС-48 "Крачка", центурион Гисконов, — донеслось из динамика.
— Остийская фактория, префект Васькин! Передавай наверх — свершилось.
— То, чего мы ждали?
— Оно самое. В первой половине дня на Марсовом поле убиты сам Валентиниан и его постельничий Ираклий. Арестован комит дворцовой гвардии, а сам дворец захвачен сторонниками сенатора Петрония Максима. Вся императорская семья взята под домашний арест. Петроний сорит деньгами и скорее всего, будет новым императором.
— Как и в ТОЙ истории, значит?
— Ну, всех мелочей ТОЙ истории мы ведь и не знаем, но по большому счёту — не вижу особых отличий. Передавай наверх и добавь, что я в штабе и жду указаний.
— Понял! Передаю! Конец связи!
Нет смысла передавать соображения по предстоящей принудительной женитьбе Петрония на вдове императора, а его сына Палладия — на Евдокии. Всё это и известно по ТОЙ истории, и вычислено дополнительно по разведданным. Давно вычислены, конечно, и неизбежные последствия в виде войны Империи с вандалами. А уж ждали этих событий ещё давнее. С самого начала ждали, ещё отцы-основатели, шесть с лишним столетий. Ну и вот, оно наконец свершилось. На фоне предшествующих и ожидающихся событий как-то буднично и рутинно пришёл этот результат многовековых ожиданий и нацеленной на него политики, но это ведь и есть признак хорошей работы его ведомства. Не нужно героизма со стрельбой и беготнёй, если не облажалась разведка. В этот раз — не облажалась.
— Реботон, это серьёзно? — перехватила центуриона Максимова супружница, — Я не понимаю логики, что за подготовка к сборам, и почему без спешки? Это не похоже на учебную тревогу, тогда всех поставили бы резко на уши, но это ведь связано с новостями?
— Погоди-ка, Митурда. Сборы — в эвакуацию?
— Ну да, сказали, что всем семьям через неделю быть готовыми к эвакуации.
— Следовало ожидать. Это же обычная практика. Всегда, когда назревает бардак, эвакуируются семьи и большая часть ценностей. А что назревает в свете этих новостей, ты как бывшая Меритова и потомственная историчка догадаться в состоянии. Кстати, всех об этом оповещать не надо, просто покажи пример спокойствия и дисциплинированности.
— Да я понимаю это, Реботон, — супружница перешла на полушёпот, — А ты?
— А я — как и все, кому выпало служить именно сейчас именно здесь. Служба у нас такая, и чем меньше я буду беспокоиться за тебя и детей, тем ловчее мне будет делать то, что положено, с теми, кто рискнёт сунуться. Хоть с римлянами, хоть... гм... с любыми другими, которых мы не называем вслух. А ваша помощь — развязать нам для этого руки.
— Отставить, Максимов! — сзади успел подойти префект, — Геройствовать он мне тут собрался! Во-первых, эвакуация на то и нацелена, чтобы геройствовать не пришлось. И грабить нечего, и у нас у всех, правильно говоришь, руки развязаны, и какой дурак нам под эти развязанные руки сунется? А во-вторых, ты тоже едешь в эвакуацию. Точнее — на новое место службы. Так что готовь в тот же срок дела к передаче сменщику, а к вечеру я жду от тебя заявку на замену всем дембелям, которым служить не более полугода. Их всех тоже переводят отсюда.
— Почтенный, но я-то почему? Стыдно же будет перед людьми.
— Ты — по приказу. Причём, этот приказ — даже не мой, а сверху. Если честно, я бы придержать тебя предпочёл, кого вместо тебя пришлют, хрен ведь знает, а с тобой мы тут уже хорошо сработались. Но приказ есть приказ, и начальство я тоже понимаю — здесь и другой вместо тебя справится, а ты — нужнее там.
— Там — это где?
— Не в Картахену, если ты размечтался о ней. Там тоже без тебя найдётся кому — не ты один в тех учениях участвовал. Да и не успеваешь ты туда к началу операции. Тебе — в Лакобригу, армейским представителем на вашу семейную мануфактуру. Въезжаешь?
— Приём оборудования и кадров с Атлантиды?
— Молодец, догадливый. Громкой славы тебя там не ждёт, но знаешь, я на твоём месте тоже гордился бы. Первый Картахенский и другие будут делать то, что наши предки ждали и подготавливали веками. Но то, для чего это делается, будешь делать ты. Пришло наконец-то время подтянуть и Тартессию к уровню остальных стран Содружества. Народ метрополии веками прозябал в чёрном теле по сравнению с ними, и теперь вознаградить его за это долготерпение — святейшая из наших обязанностей. И ты — у её истоков. А тут или в Тарраконике мясорубка всё равно маловероятна. Гензерих, я думаю, уже завтра от нашего представителя известие получит, и договорённость не трогать нашу факторию — сама собой разумеется. Тарраконика, полагаю, тоже против нашего марша к Пиренеям ничего иметь не будет. Больше показухи будет, чем реального дела, а вот ты-то там как раз нужным и важным реальным делом будешь занят.
— Что хоть принимать-то там предстоит и развёртывать?
— Официально — не могу знать, а не официально — самое важное и неотложное в текущей обстановке. Патронный завод. Стволы-то ведь, сам понимаешь, многоразовые и ресурс имеют немалый, а патроны — расходник, и их, если что, через океан не навозишься.
— Млять! Даже так?
— А ты думал, одни только тартессийские легаты по кодовому сигналу достанут из сейфов и вскроют красные пакеты? Бери шире! Не красные, конечно, а жёлтые вскроют и на Атлантиде, и на Канарах, и на Горгадах, и в Керне. А уж зелёные — и на Антилии, и в Аппалачии. Дайте боги, чтобы не понадобилось, но если что — не заржавеет и за ними...
481 год нашей эры, Карфаген.
— Стыд и позор! — бушевал Хунерих, — Мы брали Рим! Мы отразили нападение на нас обеих Империй и заставили признать нашу независимость даже надменный Восток! И теперь, после всего этого, мы не можем справиться с какими-то маврусиями, дикарями из пустыни! Что это? Лень, глупость, трусость или предательство?
— Лень и глупость — естественные качества большинства людей, — невозмутимо ответил ему Реботон, — Но трусостью твоих соплеменников никто ещё не попрекал, а уж в предательстве их обвинять я бы на твоём месте поостерёгся, великий. Ты и так уже создал в своём королевстве очень нездоровую обстановку. Римляне боятся проявить инициативу, чтобы не быть обвинёнными в пособничестве Константинополю, а твои вандалы и аланы — в очередном заговоре против твоей власти. Так ты скоро добьёшься того, что и пёрднуть никто не рискнёт без твоего приказа, и как ты тогда собираешься справиться с дикарями, против которых нужны находчивость и решительность в действиях по обстановке?
— Я карал предателей! Римляне с их еретической никейской верой спят и видят, как бы им оказаться под властью восточной Империи, раз уж нельзя возродить западную. А наши вандалы не хотели признать моим наследником моего сына Хильдериха. Я казнил немногих, самых наглых и непримиримых, и этим вразумил остальных. Тем, кто никакой измены не замышляет, бояться нечего. У вас преступников не казнят, что ли? Так у меня на этот счёт другие сведения! Вы в Тарраконике скольких недавно повесили? А скольких перед тем убили при подавлении бунта?
— И при этом ты не говоришь прямо о незаконности захвата нами Тарраконики, чтобы и я не попрекал тебя незаконностью отмены установленного твоим отцом порядка престолонаследия по старшинству в королевском роду? У всех у нас рыльце в пушку, но разве об этом сейчас речь, великий? Мы закрепились на пиренейских перевалах, армия и флот у нас посильнее вестготских, а чьё ещё вторжение может грозить нам? А у тебя, сам говоришь, с берберами справиться не выходит, а ты своих бьёшь вместо дикарей.
— И ты туда же, Реботон! Мало мне Гунтамунда и Тразамунда, которые мне все уши уже этим прожужжали? Маврусии города захватывают и безобразничают в них хуже циркумцеллионов, и как тут справиться с ними без твёрдого внутреннего порядка?
— Так нормальный же порядок для этого нужен, а не этот бардак бардаком. Тебе же опереться не на кого. Сперва ты с никейцами заигрывал, чтобы их поддержку получить для своих нововведений, потом разочаровался в них и начал давить ещё хлеще, чем давил твой отец. Может и за дело, но доверие никейцев ты потерял. Свою же вандальскую знать ты возмутил отменой отцовского порядка престолонаследия. Твой отец начал, выборность королей отменив, но ему это простили за его личный авторитет, а ты, не имея отцовского авторитета, ни старого обычая не вернул, ни отцовского не сохранил. А главное, забрал в казну имущество репрессированных, и теперь говорят, что ты ради этих конфискаций и в измене обвиняешь тех, кого ограбить хочешь, и тебе крыть нечем, поскольку конфисковал ведь их имущество и в самом деле.
— Это кто осмеливается такое говорить?!
— Да, какая разница, великий? Слишком многие, чтобы им можно было заткнуть всем рты. А кто не осмеливается сказать вслух, те шепчут или просто думают, и этого ты уже не пресечёшь никак. Ты рассчитываешь на мелкую служилую знать, на которую твой отец опирался, но он не пугал её репрессиями и конфискациями. А тебя — боятся. Хоть ты и не трогаешь их, а где гарантия? Кончится римские богатеи, которых немного, кончится ваша высшая знать, которой ещё меньше, и за кого ты тогда возьмёшься, чтобы очередной раз пополнить казну? Ты — самовластен, и для тебя законы не писаны, и если ты больших людей ни в грош не ставишь, то чего от тебя ожидать людям маленьким? Теперь и они ни в чём не уверены, а значит, и их доверие ты тоже потерял. Зря ты такой прецедент создал, очень зря. А главное — ради чего? Хильдерих — мал, а ты уже далеко не молод, и что, если с тобой вдруг что-то случится? Отношение к тебе — на него перенесут, и как бы ему потом не пришлось ответить за твой стиль правления. Особенно, если ты намерен и дальше в том же духе его продолжить.
— Проклятие! О неприятных вещах ты заставляешь меня задумываться, но хуже всего то, что ты прав. Как ты сам любишь выражаться? Что тебе правда в глаза не колет? Мне — в принципе тоже. Я не из-за того бушую, что неприятно, а ради порядка. Без страха как его ещё поддерживать? Ты, конечно, говоришь дело, но это надо думать, как поумнее всё это теперь выправить, а вот прямо сейчас мне что со всем этим делать?
— Для начала — тщательнее следи за тем, что ты ешь и пьёшь. Врагов ты нажил себе немало, недоброжелателей — побольше, а ещё больше — просто боящихся очередной вспышки твоей подозрительности. Даже не ради твоего трона могут ведь тебя травануть, а просто, чтобы обезопасить себя. В конце концов, сколько можно бояться? Представь себя на месте любого из них — твоего терпения на сколько ещё хватило бы?
