— Ну без ножа ты меня режешь, Реботон! Но — да, ты прав, Хильдерих слишком мал, и в ближайшие десять лет мне уж точно нельзя умирать. И до бесконечности следить за едой и питьём тоже невозможно. Но что я с этим поделаю?
— Если ты восстановишь отцовский порядок наследования по старшинству, твой сын займёт трон, дождавшись своей очереди, которую ты сильно уменьшил, зато врагов у тебя и у него поубавится существенно. Ты сможешь тогда положиться и на многих из тех, кому не доверяешь сейчас. Те, кто был предан твоим младшим братьям и их наследникам, так и останутся вашими врагами, но ведь намного больше тех, кто не из-за них окрысился на тебя, а просто недоволен твоим самоуправством в принципе.
— Я понял тебя. Да, резон есть, и я подумаю над этим. Но сейчас собирать совет знати, епископов и военачальников — времени на это нет! Маврусии же вконец обнаглели, и надо немедленно на место их ставить, покуда прочих их пример не соблазнил! А когда с ними разделаюсь и остальных дикарей этим припугну, тогда — да, займусь и этим.
— Объяви хотя бы ближайшему окружению о таких намерениях, слух разнесётся быстро, и верноподданнического энтузиазма это твоим вандалам с аланами прибавит. Но потом уж, естественно, не вздумай обмануть их ожиданий. Этого тебе не простят и те, кто терпел твою политику до сих пор. И на блестящую победу в войне с маврусиями ты особо не рассчитывай. Кого ты против них выведешь кроме своей тяжёлой конницы? Не дураки они генеральное сражение тебе в чистом поле давать, а отойдут в свои нумидийские горы, в которых знают каждый камень и каждый куст, и не выковырнешь ты их оттуда ничем. И так каждый раз будешь их только отгонять на какое-то время, поскольку горных войск у тебя нет, и быстро они у тебя не появятся. И радуйся ещё, что пустынные гетулы пока не спешат присоединиться к ним. Но и это счастье не продлится вечно.
— Эти-то что сделают? На плоской равнине моя конница раскатает этих дикарей в такую же плоскую лепёшку! — хмыкнул король, — Скажешь тоже, гетулов опасаться!
— Это — пока. Да, они бедны, и доспехов у них мало, да и кони слабоваты, но ты не учитываешь появления у них верблюдов. Ты заметил, кто покупает тех, которых ведут в Карфаген ливийцы из Триполитании?
— Так ваши же и покупают. Я только так и не понял, зачем они вам нужны.
— Затем же, зачем не помешали бы и тебе. Лошади боятся верблюдов не так, как слонов, но достаточно, чтобы сорвать атаку тяжёлой конницы. Любой, лошади которой не обкатаны верблюдами, а значит, и твоей тоже. А что у тебя ещё есть кроме неё? Где твоя пехота, и где твои стрелки? Как и чем ты будешь воевать с ними, когда они решатся?
— Проклятие! Только этого мне ещё не хватало! Ну вот куда смотрят мои вояки, когда у них прямо перед носом такое происходит? Вообще ни на кого положиться нельзя! Благодарю тебя за предупреждение. Парочка и у меня в зверинце есть, но этого, конечно, мало. Обязательно закажу триполитанцам. Они как, годятся для верховой езды, как наши лошади, или только под вьюк?
— Арабы на Востоке ездят на них и верхом, но для этого нужны арабские сёдла и ездовые навыки. Зато под вьючную поклажу верблюд сильнее и выносливее ишака и даже мула, да и бегать способен не хуже лошади, если не слишком перегружен. Для конницы в сопровождающий её обоз лучших вьючных животных даже не придумать. Но это заодно, а главное для тебя — приучить лошадей своей конницы к их виду и запаху, чтобы они их не боялись. Ты-то намного богаче гетульских царьков и можешь обзавестись достаточным количеством вьючных обозных верблюдов намного раньше их.
— И пожалуй, раньше маврусиев! — сообразил Хунерих, — У них ещё не будет, а у меня уже будут! Арабские сёдла и навыки нужны, говоришь? И тоже могут бегать не хуже лошадей? Жаль, что на эту войну мне с этим уже не успеть, но на будущее найм арабских седельщиков и тренеров по верховой езде на верблюдах закажу завтра же! В этой войне — они ещё посмеются надо мной, но в следующей — смеяться буду уже я! Ещё раз благодарю тебя за ценную подсказку!
— Ну, мы же с тобой всё-таки дальняя родня. Надеюсь, достаточно дальняя?
— Достаточно дальняя для чего? А, понял! Чтобы я не подозревал в притязаниях на мой трон ещё и тебя? — и оба рассмеялись.
— Но это — не раньше следующего года, — напомнил Реботон, — И то, я не уверен, что ты успеешь уже к следующему году подготовить отряды верблюжьей конницы, а без них тебе не отрезать маврусиев от их гор. Так что эту кампанию против них, а возможно, и следующую, ты ещё проигрываешь, и авторитета они тебе не прибавят.
— Ну, почему же проигрываю? Они отступают, и поле боя остаётся за мной.
— Это ты скажешь своим воякам. Возможно, даже убедишь в этом большинство из них. Люди склонны верить в то, во что поверить приятнее. Но как ты собрался убедить в своей победе жителей тех городов и деревень, которые маврусии успеют разграбить ещё до подхода твоей конницы? Возможности отбиться самим твой отец их лишил, разоружив и заставив срыть укрепления, а твоё войско слишком малочисленно, чтобы распылять его на постоянные гарнизоны, и значит, города и деревни не имеют вообще никакой защиты от дикарей. Каким-то повезёт, если твоё войско поспеет к ним вовремя, но каким-то — нет. И зачем им нужна такая власть, которая только налоги собирать с них горазда, а защитить не в состоянии и даже самим защищаться не позволяет?
— В отцовские времена этой проблемы не было. Дикари с удовольствием давали ему добровольцев для участия в войнах против Империи и морских набегах на неё. И ради этого дорожили миром с нами. А оставить римлянам городские укрепления и оружие, так они же тогда и против нас бунт поднять могут, и как его тогда подавлять?
— А всё отчего? Оттого, что у вас одна только конница. А была бы ещё и пехота, линейная и стрелки, были бы осадные машины, вы умели бы брать крепости и не боялись бы крепостей и вооружённого ополчения в подвластных вам римских городах и виллах. В Галлии система Аэция с небольшим, но подвижным конным войском потому и работала, что опиралась на укрепления с хоть какими-то местными гарнизонами. Они и держаться до его подхода могли, и подмогу какую-то предоставить. А у вас здесь такой опоры нет, и без неё скопированная твоим отцом система Аэция не работает.
— Так это же, ты сам говоришь, осадные машины нужно иметь и пехоту, а где я людей для неё возьму, когда наших только на конницу и хватает?
— У тебя римлян в десятки раз больше. Ты их всех никейцами считаешь и ждёшь от них измены в пользу Константинополя, отчего и не доверяешь им.
— Ну так а разве они не никейцы?
— Официально — да. Попробовал бы кто-то из них не креститься в их никейскую веру! Но сколько среди них фанатичных никейцев, а сколько — продолжают тайно чтить и своих старых римских богов? Среди твоих вандалов и аланов все фанатичные ариане, и ни одного тайного почитателя ваших старых богов?
— Есть и у нас такие, конечно. Боюсь даже, что большинство.
— Ну так и у римлян то же самое, и у оседлых берберов. Официально никейцы, а на деле большинство вернулось бы к культам старых богов, если бы не боялось расправы со стороны фанатичных христиан, поддерживаемых светской властью. Ну и воспользуйся этим. Объяви в королевстве веротерпимость, лиши поддержки фанатиков, стань защитой для всех, кто хочет открыто чтить богов своих предков, и все они станут опорой для тебя и твоего государства. Ставь в строй всех годных, вооружай и обучай военному делу. Вот и будет тебе пехота, для которой твоя власть будет ближе и роднее константинопольской. А зачем им Константинополь, который опять заставит никейство принимать? Только ариан своих фанатичных тоже уйми, чтобы не смели и арианство им принудительно навязывать.
— Так ты что же, предлагаешь все веры в нашем королевстве разрешить и никого за неправильную веру не преследовать? Да в своём ли ты уме, Реботон? Циркумцеллионы и так-то погромы устраивают, грабят имущество и делят между бездельниками, а если их за это не карать, что они тогда учинят? А манихеи оргиями своими разнузданными всякую шантрапу завлекают, и им тоже в этом не препятствовать? А деревенщина в глухих углах вообще детские жертвоприношения производит, и это тоже разрешить?
— Вот зачем ты, великий, доводишь вопрос до абсурда? Подобная примитивная демагогия проповедникам церковным ещё простительна, поскольку не умеют они иначе, но ты-то ведь не проповедник, ты — король. Безобразия, конечно, нужно давить, как и мы их давим в занятой нами Мавритании Тингитанской. Но давим мы их не за саму веру, а за грубые нарушения общественного порядка, опасные для общества и государства. Все, кто подпадает под такое обвинение, караются как обыкновенные преступники, и их вера не может служить оправданием их преступлений. Не о таких преступных и разрушительных для общества верах я тебе говорю, а о нормальных традиционных. У вас это культ Донара, Водана и прочих богов-асов, у римлян — культ греко-римских Олимпийцев. Тем более, что и боги-то — одни и те же, просто представления о них и обрядность у каждого народа свои.
— Старое традиционное язычество, значит? Как и у вас? Но у вас нет христиан, которых вы к себе не пускали, а у меня их полно, и ты представь себе только, как на мой указ о веротерпимости к язычеству отреагируют церковники! Они и так с трудом терпят, когда боги предков почитаются тайком, — Хунерих достал из-под туники свой арианский нательный крест в круге и показал его тыльную сторону, на которой был вычеканен молот Донара, — Все всё понимают, но внешние приличия соблюдаются. А открыто старую веру допусти, святоши и сами истерику закатят, и фанатиков взбаламутят на защиту истинной веры и борьбу с Сатаной и его демонами. Ты же что предлагаешь, римским язычникам их храмы вернуть и позволить им действовать открыто на глазах у церковников? А к ним ещё и наши храмы вдобавок построить?
— Или поставить римлянам условие, что в храме Юпитера, допустим, возле его статуи и алтаря обязательно должны быть статуя и алтарь Донара, пускай даже меньшего размера, поскольку храм всё-таки римский. А позднее в новом храме Донара точно так же поставить небольшие статую и алтарь Юпитеру. Вандал, почитающий Донара, встанет на защиту от погромщиков и вашего храма, и римского, и аналогично поступит почитающий Юпитера римлянин. И так — с храмами всех богов. И надолго ли хватит рвения фанатиков, да и их самих, когда они в меньшинстве, а их хулиганские выходки сразу же пресекаются и светской властью за нарушение общественного порядка? У нас тоже хватало христиан в присоединённых римских провинциях, но мы законом о веротерпимости их сразу же всех раскололи на фанатичных никейцев и вынужденных, которых больше никто не вынуждал. И фанатичные сразу же оказались в меньшинстве, выходки которого нетрудно подавить, а в наказание за участие в них — ещё и поразить их в правах. Кому не нравится — могут хоть в Италию уплывать, хоть вообще на Восток. Силой мы никого не держим. Недвижимость у них выкупается честно, по справедливой цене, так что повода для претензий у них нет.
— Ну да, у вас же никейцы, которые все считаются римлянами, и для них любая римская страна — своя. Своих фанатичных никейцев я тоже могу сбагрить примерно таким же образом, но вот куда я сбагрю фанатичных ариан? К вестготам Эйриха в Галлию или к герулам и гепидам Одоакра в Италию? Это же другие народы, и кто-то согласится уехать, а кто-то останется и продолжит бузить.
— И этим даст тебе законный повод для репрессий. Не за веру, а за бузу. Пусть думают и выбирают, что для них предпочтительнее. У тебя на юге, того и гляди, берберы осмелеют, а Константинополь мечты о власти над Западом тоже не оставляет и в любой момент может новую войну начать. Внутренняя буза в королевстве тебе противопоказана.
— Так в том-то и дело. А тут римские язычники с никейцами схлестнутся, а мои вандалы с аланами между собой. Так мало этого, ты же ещё и объединение языческих вер предлагаешь, которое и религиозные различия между народами размоет, и культурные. В один народ нам с местными римлянами слиться предлагаешь? Так вандалы и аланы здесь настолько привыкли считать себя народом-господином, что идея слияния придётся не по душе многим. Мало мне религиозной смуты, так ещё и межплеменная может начаться.
— У вас выхода другого нет. Вас — мало, берберов — много, а восточных римлян — ещё больше. Одним вам против них не выстоять никак, а только вместе с африканскими римлянами. Разве не лучше слиться в один народ с ними, чем с дикими берберами? Я ведь не говорю, что прямо сейчас нужно, для начала тебе и эффекта от веротерпимости хватит, лет на десять точно, а за это время можно объяснить ситуацию всем вашим и убедить их, что в дальнейшем иначе нельзя.
— Тут, Реботон, не только в нашей племенной гордыне дело. Отец ведь почему на эти жёсткие дрязги с никейцами пошёл? Чтобы сильнее обособить наш народ от всех этих здешних римлян. Не ради племенной чистоты, а ради сохранения нашего сурового и неприхотливого образа жизни, который и делает нас народом воинов. Арианство у нас под стать нам самим — такое же суровое и презирающее изнеженность. Да и то, расселились по римским виллам, пьём вино, служанками смазливыми наслаждаемся и в ваннах нежимся. Человек слаб, а соблазны римского образа жизни сильны, и если даже при нашей суровой вере мы не в силах преодолеть их, то что будет, если нас перестанет сдерживать и она? Об этом же мне скажут и многие из наших, не одни только церковники, и что я им отвечу?
— И мы, великий, тоже не отказываем себе в радостях и удобствах цивилизации, но сильно ли это изнежило нас? Если служат все, и презирается всякий, кто ноет от тягот и лишений службы, а негодный к службе вовсе не считается полноценным человеком, то и отношение к жизненным удобствам у нас соответствующее. Мы радуемся им, когда они у нас есть, но обходимся без них и не считаем это большой бедой, когда их нет. Отдых — это отдых, для которого все жизненные удобства уместны, а служба — это служба, на которой что есть, тем мы и довольствуемся. Так нас воспитывают с раннего детства из поколения в поколение без малого семь столетий. А чем вы слабее или изнеженнее нас? Воспитывайте своих детей так же, презирайте болезненных, изнеженных и капризных, и тогда ваш народ сохранит те свои качества, которыми вы по праву гордитесь.
— Почти семь столетий, говоришь? Рим, говорят, просуществовал тысячу лет, но где он теперь, этот Рим? Я не про город, я про Империю.
— Это я понял, великий. Но половину своей истории Рим был не больше твоего королевства, и тогдашних римлян ты уж точно не попрекнул бы изнеженностью, хотя и в то время их сенаторы не отказывали себе в жизненных радостях. Это не мешало им быть суровыми и неприхотливыми, когда этого требовала служба. Вот с тогдашних римлян и брали пример наши предки. Но когда Риму исполнилось семьсот лет, в нём уже завелось немало гнили. Никчёмные бездельники получали бесплатный хлеб и деньги только за то, что они — римские граждане, а консулом — тогдашним, а не нынешним бутафорским — мог стать болезненный слюнтяй, не видевший армейской службы, если был образован и имел хорошо подвешенный язык. А вторую половину римской истории таких становилось всё больше, а суровых и неприхотливых солдат — всё меньше. Что удивительного в его крахе?
